митрополит Вениамин (Федченков) О вере, неверии и сомнении*

Файл:Вениамин (Федченков).jpg

Часть I. Детская вера

   Давно уже копился у меня материал о вере и неверии. Можно даже сказать, что почти вся жизнь переплетена была с этими вопросами – так или иначе. И до сего момента ЖИВУ В АТМОСФЕРЕ ЭТИХ ВОПРОСОВ: все прочее кружится около них или ими пересекается. Читал я на эти темы лекции и в СПб Академии и в Парижском Богословском институте, и в разных публичных выступлениях. Есть у меня и наброски-конспекты. И вот теперь в эту свободную неделю запишу, что удастся.

+ + +

   Это не будут непременно лекции, а скорее, автобиографические заметки. Как я в жизни своей переживал вопросы о вере, что думал о них. Это – вроде исповеди о вере.
   И я хочу, чтобы это было живо, – ведь это действительно все переживалось. Это записки или заметки сердца, облеченные потом и в формы ума.

+ + +

   А кому-нибудь и пригодятся: люди – подобны.

+ + +

   Начну с тех пор, как стал помнить себя с верою.

+ + +

Конечно, не помню, как и когда заброшены были в мою душу первые слова и мысли о вере матерью … Память уже застала меня верующим, – какими были и мои родители, как и вообще все окружающие, люди из простого, почти деревенского класса. Отец мой был конторщиком в имении Б-х, а мать дочерью диакона из с. Софьинки1. Отец мальчиком был еще крепостным. Никаких безбожников я в детстве не видел и даже о них не слышал. Все кругом верили несомнительно. Мир Божий, сверхъестественный, был такой же реальностью, как и этот земной. Буквально – никакой разницы. И я даже не помню: когда я впервые узнал, что существуют безбожники? Не помню и впечатления от этого нового знания. Но во всяком случае, это не произвело на меня, очевидно, никакого впечатления – уже по одному тому, что не осталось в памяти моей как что-то особенное… Итак, я всегда помню себя верующим! И можно сказать: я никогда не был неверующим. Однако знаю, что такое состояние сомнения и неверия; но об этом напишу дальше.
   … Чтобы потом не забыть: запишу один разговор на эту тему (вообще, не буду очень заботиться о системе заметок: не очень-то она важна). Однажды я посетил в Москве почитаемого мною знакомого Владимира Александровича Кожевникова2. Он был человек огромной начитанности, прямо сказать – ученый. Библиотека его насчитывалась тысячами книг. Он знал все главные европейские языки. Написал и несколько трудов о буддизме (не докончив их)…
   Незадолго перед смертью он заболел страшной формой лихорадки, которая подбрасывала его на постели, как перышко… Я зашел проведать его. Совершенно мирно он вел, лежа, беседу. И, между прочим, сказал, указывая рукою на тысячи стоявших по полкам книг (с иронией, но безобидной):
   – Я всех этих дураков перечитал; и все-таки не потерял веры. Я всегда был верующим.
   Скончался мирно. Царство Небесное твоей душе, раб Божий Владимир…
   Среди книг своих он написал несколько брошюр о вере: они просты по изложению, но очень глубоки… Я теперь позабыл точное оглавление. Но поищу потом и запишу: стоят они того, чтобы всякий, интересующийся этими вопросами, прочитал их – польза будет несомненная.

+ + +

   Первое впечатление, связанное в памяти моей с верою, пожалуй, была Пасха. К ней вся наша семья готовилась, как и все, еще задолго. И это ожидание все нарастало.
   В субботу к вечеру говорили о ночной заутрене на Пасху. Я еще ни разу не был на ней: слишком мал был… Может быть, тогда мне было года 4… И мне необыкновенно хотелось быть тогда на службе. И я стал просить мать взять и меня в церковь… Я ожидал чего-то поразительного. Маленькое сердечко трепетало от грядущей радости. Мама (она в семье была хозяйкой) пообещала; но советовала мне пораньше лечь спать. С надеждой я сразу уснул; а проснулся уже, когда светало. Наши приехали уже из церкви (обыкновенно на этот раз давали лошадь из «имения»)…
   Оказалось, меня только утешили обещанием, но не взяли. А старший брат, Миша, уже удостоился этой радости. Мне было горько. Но скоро я забыл о своей печали. Пасхальная радость подхватила меня и понесла вперед. Детское горе, как утренняя роса, недолговечно… Но на следующий год я уже был вместе со всеми нашими… Не помню всего: только радость была необычайная… И помимо всего прочего, – при пении «Христос Воскресе» и шествии вокруг церкви – стреляли (из пороха) в пушки, Бог весть откуда-то сохранившиеся у помещиков3. Было страшно, но и захватывало дух. Все сливалось с общей приподнятостью, еще жгли и бочки со смолой… Ночью это было красиво… Помню, как кругом храма бабы наставили узелки с «пасхами» (сырными), куличами и крашеными яйцами; а в «пасху» втыкались копеечные свечечки… «Батюшки» (священник, диакон и дьячок) ходили, пели и кропили их святою водой (после литургии); бабы тотчас завязывали узелки и спешили домой… Огней становилось все меньше и меньше. Костры тоже догорали сонливо, точно уставши за ночь… Заря начинала светать… Мы ехали на телеге. Под колесами и копытами лошади кое-где хрустел еще лед: должно быть, Пасха была ранняя. Дома отец и мать пропели трижды «Христос воскресе»; и мы радостно стали разговляться сладкими пасхою и куличами, с яичками… Было радостно на сердечке… Потом сразу легли спать после почти бессонной ночи. Часов к 11 утра проснулись к обеду. Но уже прежней трепетной радости не было. Какая-то мирная тишина лелеяла душу… Потом игра в яйца на улице, куда собирались все служащие у «господ» «люди». Ни о каком «социальном» неравенстве, понятно, и не думалось: сердце было радостно; пища была вкусна; душа чиста; все кругом – радостны. Чего же лучше? Забывался весь мир! Счастливое время…

+ + +

   Уже много после я обратил внимание на посещение духовенством и нашей хаты на Пасху… После молебна у помещиков батюшка шел по дворне. Мы ждали. Перед образами горела зеленая лампадка. Все было чистенько… Мы, дети, наблюдали: когда появятся иконы.
   …»Идут, идут!…» Нагибаясь в низкие двери, батюшки отпели минутный молебен, похристосовались; папа что-то (вероятно, серебряный пятачок) незаметно вложил, стесняясь, в руку батюшке и попросил присесть. Предложили угощение: отказались… Два-три слова, и все ушли…
   И только тут я почувствовал, что праздник дошел и до нашего дома. А до икон точно еще не хватает чего-то. Что это было такое, не знаю и не буду даже объяснять; но это воспоминание врезалось в память навсегда… И я после думал: как неразумно поступают люди, что отказываются принимать в этот день батюшек! Какой радости они лишают сами себя… Батюшки даже и не подозревают, вероятно, что за радость ходит с ними, они привыкли. А мне это было как Божие посещение…
   Может быть, и теперь, когда мы, духовные, посещаем людей с молебнами на праздники, то они тоже чувствуют радость от нас, или: через нас от Бога!..

+ + +

   Еще помню, как бабушка (Надежда – Царство ей Небесное! – была святая смиренница) водила меня в церковь, что стояла на горке, верстах в двух от нашего домика. Подводила к причастию Св. Тайн. Тогда на меня надевали чистенькую цветную рубашечку, помню – летом – и это тоже нравилось мне. Впечатления от Св. Причащения в этом раннем детстве не помню; но помню: осталось лишь легкое впечатление – мира и тихого, благоговейного, молчаливого, собранного торжества: точно я становился на этот раз взрослым, серьезным…
   Один раз мы с бабушкой опоздали к причащению. Мне было это больно… Почему уж меня водили одного из детей (брат Михаил был старше меня на 2 года, но его не водили со мною) – не знаю… Неужели тогда уже был Промысел Божий надо мною, недостойным?
   Кстати уж и о бабушке святой. Мама моя рассказывала, что на ней, бабушке, дедушка наш женился не по своему выбору, а по воле родительской, – как это делалось обычно в старину в простых сельских семьях и духовенстве. Дело было так. В один зимний вечер отец дедушки диакон Василий (Оршевский) приходит в дом; а дедушка, Николай, тогда еще молодой человек (почему-то не кончивший учение в духовных школах), лежал на печи.
   – Николай, а Николай! – говорит отец дедушке нашему.
   – Что, батюшка?
   – Я тебя решил женить.
   – На ком, батюшка? – интересуется жених.
   – Да вот у о. Василия (в селе этом, Оршевке, был другой диакон, тоже по имени Василий) хочу взять за тебя Надежду.
   – Батюшка! Это рябую-то?! – возражает недовольный и невольный жених. А бабушка в детстве болела оспою, и на ее лице осталось несколько крупных, но совсем не портящих лица ее рябин.
   – Как?! – разгневался о. диакон. – Да что? Я разве тебе враг, а не отец? Я знаю, кого выбираю тебе. Ну-ка, слезь с печи! Дедушка слез; а его отец взял рогач (какими в печи ставили у нас горшки и чугуны), да его по спине – раз, другой – и поучил.
   – Прости, батюшка, – запросил дедушка. – Хоть на рябой, хоть на кривой, воля твоя!
   И поженили. И какой мудрый был выбор: дедушка был не совсем мирного характера; впоследствии очень много вина пил. А у него был еще и большой пчельник, несколько сот ульев: торговля, меды да браги; да на приходской службе постоянно выпивали; вот и стал алкоголиком. Последние 18 лет жизни (умер 71–72 лет) даже потерял здравый разум, впал в детство. Жил то у нас, то у другой дочери – Анны Соколовой (тоже кроткой святой женщины, бывшей замужем за псаломщиком зажиточным, Яковом Николаевичем). Был очень тихий; только все шутил и улыбался. Никто из детей не боялся его… Умер у тетки Анны; его смерти я не видел.
   И вот такому неспокойному жениху Господь послал смиреннейшую жену Надежду. И она никогда не жаловалась, никогда не судилась на дедушку: всегда была тихая-претихая, молчаливая и кроткая.
   Да, можно сказать, – святая. Ап. Павел часто пишет в посланиях про христиан: «приветствуют вас все святые, а наипаче из Кесарева дома» (Фил. 4:22); а в другой раз пишет просто: «приветствуют вас (коринфян) все братия» (1 Кор.:16, 20): «приветствуют тебя все находящиеся со мной. Приветствуй любящих нас в вере» (Тит. 3:15). Первые христиане жили свято, оставались в семьях, с мужьями, женами, детьми – или даже рабами. Вот и бабушка была воистину такою.
   За то Господь сподобил ее необычайно тихой кончины, о которой мы молимся: «Христианския кончины живота нашего, безболезненны, непостыдны, мирны – у Господа просим»4. Это я сам помню. Мне, вероятно, было лет 7 уже, а может быть, еще и 6 с лишним. Я спал с маленьким братиком Сергеем на большой кровати. Другие – на полу. Бабушка – на лежанке (прибавление на большой печи русской, сбоку, для теплого лежания и сна)… Бабушка, как помню, ничем никогда не болела. Было ей тоже около 71–72 лет, вероятно. Но уже стала очень слаба. Должно быть, ради этого горела лампа, притушенная. Вдруг слышу (а может быть, потом уже мама повторяла?):
   – Наташа! (Зовет бабушка маму мою). Сережа-то во сне разметался (т. е. сбросил с себя одеяльце во сне): покрой его.
   Видно, сама уже слаба стала: не встала. Мама, очень чуткая вообще и быстрая, мгновенно вскочила с полу и стала покрывать братика. Тут уж я не спал. Потом мама хотела опять ложиться спать: но бабушка вдруг стала как-то необычно трудно дышать. Мама услышала и испугалась. Подошла к ней и говорит папе:
   – Отец, отец! Встань-ка, с бабушкой что-то плохо.
   Мама была нервна. А отец всегда спокоен: чего волноваться в этом мире? Да и хохлацкое (Федченко!) благодушие было в натуре его (на волах ездили украинцы: все тихо-сэ-нько). Папа встал, посмотрел на бабушку и совсем мирно сказал:
   – Бабушка помирает.
   Мама сразу начала громко плакать… Все проснулись… Я – не помню, – кажется, не взволновался. Папа зажег свечечку восковую, подошел к бабушке:
   – Бабушка, перекрестись! – (Вероятно, она еще имела настолько силы.) – Возьми свечку в руки.
   Взяла. А потом еще несколько раз вздохнула редко. И совершенно тихо скончалась… Мама зарыдала… На третий день бабушку хоронили. И несли ее по той же самой дороге, по какой мы ходили с ней причащаться. Я впереди гроба нес иконочку… Похоронили ее на кладбище – налево, и почти рядом с часовней. Святая. Это было, кажется, ранней осенью – может быть, в сентябре еще (приблизительно 1886–7 г.). Через полгода скончался у другой дочери, в селе, и больной дедушка.
   Я доселе не только поминаю в молитвах бабушку; но когда мне бывает трудно душевно, то и прошу ее, чтобы она помолилась за меня там, у Бога: ее молитва, смиренная и чистая (конечно, она была – чистой жизни), доходит до Бога.
   …По связи вспоминаю: как говел после. Это было уже лет 5 спустя, по смерти бабушки…
   Священник о. Владимир, исповедовал постом на правом клиросе. И, кажется, детей невинных исповедовал кучками человек по 5… Да и какие у нас грехи-то были тогда? Но уже летел радостный домой, точно на крыльях летел: так было легко на душе! И уже после исповеди не полагалось есть. Мама, тоже радостная за нас, что мы очистились (а народ говорил: «справились, исправились»), ласково, бывало, говорит:
   – Ну, вы ложитесь, ложитесь уж поскорее: чтоб не нагрешить еще. Завтра – причащаться!
   И мы, действительно боясь, как бы не запачкать совесть свою даже и словом и мыслью, сразу в постель; и засыпали безмятежным сном невинности. На другой день сподобились причаститься… Было еще более радостно и нам, и родителям. Они тогда были особенно ласковы с нами… Святая тишина и любовь входили с причастниками в дом: «Бог любви и мира» – приходил с нами в дом (2 Кор.:13, 11).
   Все нас поздравляли; хорошо угощали; вчерашний пост щедро награждался.

+ + +

   До какой степени дети совершенно реально живут потусторонним миром, всем известно. И если я не помню почти ничего о себе, то запишу кое-что из жизни других детей.
   Один трехлетний ребенок – пишет мне его бабушка Ш. – долго мучается коклюшем. Перед сном говорит бабушке:
   – Бабушка! Если ты во сне увидишь ангелов; скажи им, чтобы у меня перестал кашель: я очень устал!
   Другая бабушка, приехавши навестить умиравшую от чахотки дочь в Париже, рассказывала мне про внучка Алешеньку:
   – Дочь-то моя вышла замуж за комиссара. Он не велел даже и упоминать о Боге. А у меня на груди крест висел, Алешенька-то и увидал.
   – Бабушка! Это что такое у тебя?
   – Часы, – говорю, – милый мой!
   Он послушал: не тикают. Не поверил.
   А все же в колокол-то по праздникам звонили. Уж не знаю, откуда, но все же он узнал о Боге. И один раз говорит мне:
   – Бабуся! Понеси меня в церковь; я один раз, только раз посмотрю на Боженьку – и больше не буду.
   Нередко, в самой ранней поре, они путают священника с Богом. В Болгарии мне встретился 4-летний ребенок, побежал к отцу в лавочку и громко кричит: «Бог, Бог идет!». Я дал ему на гостинец.
   В Нью-Йорке негритянский мальчик (в 1933 г.) спрашивает меня по-английски:
   – Ты – Бог?
   – Нет.
   – Кто же ты? Божия Матерь?
   – Нет, я – епископ.
   Не понимает… Не слышал, вероятно, это слово.
   – Священник, priest, priest! – говорю.
   Совсем малюсенькое дитя привели в храм. Когда воротился он домой, спрашивают его: – Ну, что ты видел в церкви?
   – Пришел Боженька, напустил дыму нам (из кадила) и ушел. Вот и вся служба.
   7-летняя девочка Сонечка. Мать ее заболела. Говорят о смерти. Но дочка совсем спокойна. Когда же мать (К.) особенно жаловалась на боли и боялась смерти, то Сонечка подошла к ней и спрашивает:
   – Мамочка, почему ты боишься смерти? Ведь ты же говоришь мне, что в раю очень хорошо у Боженьки. А ты не хочешь туда идти?
   …Не знаю, что ответила мать.
   Сонечку очень часто причащали, и она любила это.
   В Нью-Йорке одна мать очень часто причащает своих крошек: Петра и Павла, беленьких. И как я люблю причащать их! И они тоже. Точно ангелы.
   Вспомнил и про более взрослых «ангелов», кадет Донского корпуса (в г. Билече, в Югославии)5. Говели по группам (2–3 роты – класса).
   Однажды, после причащения, пришли ко мне 2 юноши, лет уже по 16–17… Чистые, красивые. Постучались. Впустил.
   – Что вы пришли? – спрашиваю.
   – Та-ак!
   Сели. Молчим… Они сидят тихие…
   – Ну, как себя чувствуете? – спрашиваю.
   – Хорошо-о! – отвечает один.
   Другой добавил:
   – Будто под Пасху!
   Еще помолчали. И мне молча было радостно сидеть с ними. Потом один говорит задумчиво:
   – И подумать только: за что Бог дал эту радость нам!.. Только за то, что мы исповедались (т. е. грехи открыли).
   Посидели и ушли. А у меня осталось впечатление, будто у меня были настоящие ангелы… И сейчас вспоминать о них радостно.
   Другой кадет из того же корпуса, умненький юноша, первый ученик в роте, после причащения сказал мне, что он вдруг почувствовал себя таким физически «легким – что весу стало меньше во мне…» Это заслуживает внимания: одухотворяется человек, соединяясь со Христом. И Он, по воскресении Своем, получил духовное тело, которое не имело ни веса, ни плотности; и потому Он являлся, исчезал сквозь двери… И вознесся. И полон смысла обычай Церкви читать (в алтаре духовенством, тайно) после причащения: «Воскресение Христово, видевше, Светися, светися, новый» (будущий, духовный, о коем говорится в Откровении, в 21 и 22 гл.) Иерусалиме…» Город духовный, Божественный, в котором «не будут иметь нужды ни в светильнике, ни в свете солнечном, ибо Господь Бог освещает их» (Откр.22:5). «Он имеет славу Божию»(Откр.21:11). «Иерусалим, новый, сходящий от Бога с неба, приготовленный как невеста, украшенная для мужа своего» (Откр.21:2). А потом читают: «О Пасха велия и священнейшая, Христе!.. Подавай нам истее (еще реальнее) Тебе причащатися в невечернем дни Царствия Твоего» (Пасх. канон, 9 песнь).
   Вспомнил и еще об одном необычайном действии Св. Причащения. Но уже не о младенцах по телу…
   В Париже пришла ко мне на Сергиевское подворье6 молодая, лет 25, девушка. Писательница. Первый раз вижу.
   – Чем могу служить?
   – Я пришла к вам исповедоваться.
   – Хорошо: отказывать не смеем. А почему вы пришли именно ко мне?
   – Меня послала к вам Р-а.
   Это была крещеная еврейка, знакомая девушке.
   После еще нескольких фраз я хотел приступить к таинству исповеди. Вдруг посетительница с решительностью заявляет:
   – Нет! Я у вас исповедоваться не стану.
   – Что такое? Почему?
   – Да я хочу исповедоваться у такого священника, который бы меня не знал совсем, а я его. Между тем, я вот поговорила с вами всего 5 минут, а мне кажется, будто я знаю вас уже 20 лет. Нет, не буду, не буду! Мне стыдно будет!
   И хотела уже уходить.
   Я усиленно начал убеждать ее отбросить это диавольское искушение. Но она стояла на своем: не буду, не буду!
   Тогда я пустился на невинную хитрость.
   – Послушайте, – говорю, – ну вы не будете ничего говорить; только станете на колени, и я вместо вас буду говорить: если мои слова верны будут, то вы молчите; а если неправильны, скажите лишь: нет. Это уже не трудно.
   Пометавшись еще, она согласилась. Я прочитал молитвы. Стали на колени. Я говорил… Исповедь, слава Богу, совершилась. Был Великий Страстной Четверг, после обедни. На другой день литургия и причащение не полагаются. Выносится лишь на вечерне Плащаница. Жертва совершается Голгофская.
   Исповедница была на службе. После вечерни прибегает ко мне в комнату и в ужасе говорит:
   – А у меня снова хаос в душе. Снова закружилось все в голове. Это все – очень прекрасно; но что, если все это лишь наше собственное создание сердца и ума? А что, если всего этого на самом-то деле нет? (о сомнениях я буду дальше писать специально).
   – Да почему вы так думаете?
   – Я и сама не знаю: почему! – в ужасе и горе с мукой говорит она. – Пришли эти вопросы в голову откуда-то, помимо моей воли. И я опять вся развалилась. Это – ужасно!
   – Подождите, подождите! – сказал я. И вдруг мне пришла мысль: прочитать ей что-либо из Евангелия. Она остановилась.
   – Мы с вами не будем сейчас доказывать бытие и истину миру… А просто посмотрим ее… Увидим своими очами.
   – Как? – удивленно спрашивает она с радостной тайной надеждой выйти из охватываемого ее ужаса сомнений.
   – Вот Евангелие. Что такое оно есть? Мы говорим: «Откровение Божественное, Слово Божие». Если откровение, то оно не доказывает, а просто показывает, открывает нам тот мир, его несомненную действительность и истину. Ну, вот я открою, где попало; и мы с вами почитаем, и – увидим тот мир.
   Я открыл случайно Евангелие от Марка, и пальцы упали на конце 5-й главы. Читаю ей про воскрешение дочери архисинагога:
   – «И, взяв девицу за руку, говорит ей (Христос): «талифа, куми!» что значит: девица, тебе говорю, встань.
И девица тотчас встала и начала ходить, ибо была лет двенадцати. Видевшие пришли в великое изумление. И Он строго приказал им, чтобы никто об этом не знал; и сказал, чтобы дали ей есть.» (Мк.5:41-43).
   – Ну посмотрите, – говорю. – Разве же не очевидно вам, что все это записано достоверными очевидцами?! Ну, скажите: зачем бы им писать о девочке-полудевице, что она, по воскресении, «начала ходить» по комнате?! Не все ли равно: ходила ли, сидела ли (ср. Деян. 9:40-41) Тавифа, воскрешенная ап. Петром, «открыла глаза свои и, увидев Петра, села. Он, подав ей руку, поднял ее…» И, однако, эту деталь очевидцы заметили и записали. Св. ев. Марк, как известно, писал со слов своего учителя ап. Петра, который был при этом чуде с Иоанном и Иаковом (Мк.5:37). И их самих удивило это хождение: только что была мертвою, а теперь уже гуляет, как здоровая. Известно же, что дети не любят сидеть, а любят двигаться, делать что-нибудь. И Апостол объяснил именно этим: ей было тогда еще лишь около 12 лет… Девочка еще… А потом: «дайте ей есть»… Другая замечательная деталь; хотя и ходила она по комнате, но за болезнь все же ослабла; и Спаситель и об этом позаботился. Ну, – говорю, – скажите сами (вы – честная и умная девушка) – разве не очевидно всякому непредубежденному уму и сердцу, что это все действительно было? Ну разве же в самом деле не открылось и вам, что все это – истина? А если истинны эти 2–3 стиха, то истинно и все, что выше и ниже написано о Христе и об Отце Его и Духе Святом и вообще все то, что открыто в Евангелии о том мире?! Скажите сами.
   – Да, это верно! – тихо подтвердила смущенная писательница. – Это правда.
   – Ну, идите же с миром, а завтра причащайтесь. Если же найдут снова на вас сомнительные помыслы – то не обращайте на них ни малейшего внимания. Будьте спокойны и тверды: вы видите, что все это в самом деле было и есть.
   Она ушла совершенно умиренная.
   В Великую Субботу причастилась. Только что я возвратился из храма в свою комнату, приходит и она, чрезвычайно радостная. Я любил приглашать причастников на чай.
   – Пожалуйте, пожалуйте! Входите!
   – Нет, я не останусь. Я лишь на одну минуту забежала. – Да вы бы хоть чаю выпили?!
   – Нет, нет, нет! – говорит она, все продолжая стоять в коридорчике. – Я только пришла сказать вам, что произошло со мною во время причащения…
   Я молчу… Она, секунды две-три передохнувши, сказала:
   – Во время причащения мне явился Сам Господь Иисус Христос.
   (А дальше я вот уже не помню подробностей, сообщила она лишь очень кратко.)
   – Вот об этом я и забежала сказать Вам! И, получив благословение, она, радостная, сияющая пасхальной озаренностью, быстро убежала…
   После я никогда больше не встречал ее… Где-то ты, душа Божия? Верю, что бы ни случилось с тобою, но Христос не напрасно тебе явился как-то особенно очевидно после Причащения… Не даст Он тебе погибнуть ни в омуте житейском, ни в бездушной лжи неверия… Еще – о деточках.
   В Симферополе в семье Р-х умирал 3-летний любимец. Родители плачут. А он говорит им: «Домой, домой ухожу».
   Граф А-н7, в присутствии членов Синода, в 1920 г., в Херсонском монастыре рассказал о своих девочках (Марфиньке и, кажется, Наденьке) следующее:
   – Они уже были в постельках (в Ялте). Я, по обычаю, вошел к ним в спальню, чтобы на ночь перекрестить их. Двери отворялись бесшумно. Слышу их разговор:
   – А как ты думаешь: они ныне придут к нам? – говорит одна
   – Я думаю, придут…
   О ком это они? – о родителях, что ли? Спрашиваю:
   – Кого вы ждете еще? Кто – придут?
   – Ангелы, – просто ответили они.
   – Какие ангелы?
   – Беленькие, с крылышками.
   – Они к вам ходят?
   – Да!
   Я больше ни о чем не спрашивал. Молча перекрестил и со слезами радости вышел.
   Жена у него тоже – «святая», из рода князей Барятинских… О ней тоже нужно было бы записать знающим жизнь ее… Смиренница была… И чистая… И верующая душа…
   Лишилась всего, но она никогда не роптала не только на Бога. но даже и на большевиков… Святые были и из аристократов, а не только из простого народа…
   Об ангелах еще припоминаю рассказ еп. Тихона (тогда еще архимандрита) (Тищенко), бывшего настоятелем в Берлинской Русской Церкви. В 1923 году я был приглашен читать лекцию на съезде Христианской молодежи в городке Фалькенберге, недалеко от Берлина. Был и о. архим. Тихон. Он был очень образованным богословом, инспектором в Киевской Духовной Академии, магистром. Происходил из крестьянской семьи, из г. Белой Церкви. У них была большая семья; человек 7 детей. Последний ребеночек – Мария опасно заболела. После нескольких бессонных ночей мать их, положивши дитя возле себя на кровать, заснула. А мальчик – тогда еще Тимофей – сидел у окна.
   – Мне было лет 7. Вдруг я увидел ангела с Манькой на руках и закричал: «Мамо! мамо! Маньку взяли, Маньку взяли!» Мать проснулась: «Что ты кричишь?» – «Да Маньку взяли!» – «Кто взял?» – бросилась она смотреть дитя больное. «Ангел взял. Я видел». Мать взяла Марию, но она уже была мертва.
   Архимандрит Тихон сообщал мне, что и он видел ангела белым и с крыльями.

+ + +

   Еще страничка для детей.
   Вечером укладывают спать малютку С., а перед этим его постельку передвинули на иное место; иконочку же, висевшую над ней, оставили на прежнем месте. Он заметил это и говорит бабушке: «Ты мне иконочку-то (явление Божией Матери преп. Сергию) дай! А то без нее, Бог знает, что может случиться!»
   Отдали ему. Малютка положил ее на подушку свою и скоро мирно заснул. Ему было около 4 лет.
   Деревенские дети, в отсутствие уехавших в город родителей, взяли из погреба крынку со сметаной и хотели полакомиться ею. Поставили на стол, нарезали хлеба. По обычаю, сначала хотели помолиться. Но им было стыдно: они совершили тайную вещь, кражу (хоть и у себя, но без воли родителей). Тогда кто-то из них догадался: взяли полотенце и завесили иконы: «Чтобы Боженька не видел». Полакомились… Очистили стол. А про полотенце и забыли. Скоро в избу вошел работник. Он сразу обратил внимание на занавеску. Начал допрашивать детей; и те вынуждены были сознаться.
   Жива вера у детей! Недаром и нам велел Христос уподобляться детям…
   …Вот я уже «духовником», как нас звали, – т. е. учеником Тамбовского Духовного училища… Как я любил богослужения! Это были действительно праздники моей души… Все мне нравилось… И службы, и пение (сам я пел всегда), и батюшка о. Гавриил Демициев – прекрасный священник и замечательный учитель чистописания – всегда спокойный, тонкий блондин, с кудреватыми волосами… Нравились мне и певчие «большие» (тенора и басы), которые приходили к нам петь (а детей посылали в обмен, в семинарии): они были уже в черных сюртуках и глаженых сорочках с галстухами… И чинность рядов… И стройность богослужения. И чистота в храме… И преподаватели в мундирах позади… Ну, все было отрадно…
   Но вот тут я познал и первое сомнение. Не знаю уж, откуда оно занеслось ко мне… После 4-летней сельской школы я учился еще 2 года в уездном училище … Тут и наслышался… Не знаю, не знаю… Но вот что хорошо помню. Читают на утрене (на всенощной) после тропарей кафизму8 (Пс. 13, ст. 1).. И слышу слова такие (приведу их здесь не по-славянски, а по-русски):
«Сказал безумец в сердце своем НЕСТЬ БОГА…» И так дальше (Псал.13:1). И вдруг набежали мысли:
   …Как это хорошо, что не веруют в Бога лишь безумцы; а умные, следовательно, веруют… Но тут уже лукавый помысел нашептывает:
   – А может быть, это только вот нас в школе учат так?! А на самом деле умные-то люди как раз и неверующие?!
   – О, как мне хотелось тогда детским чистым сердцем, чтобы прав был Псалмопевец Давид, что неверующие – безумны, а не наоборот! Но сомнение все же копилось в сердце и отравляло мою радость… Мне было лет 13 тогда… Я не мог справиться сам с этим сомнением. И яд печали остался во мне, но не надолго. После забылось об этом. А лет через 12 я уже нашел и объяснение. И тогда я понял всю несомненную правду (и притом философскую гносеологическую правду) этих слов Псалмопевца, что если кто говорит, будто «несть Бога», – то он действительно без-умен, не только не умен, но и говорит вопреки уму, против последовательной логики, законы которой математически принудительны. Затем, увидел я, что такие речи «нет Бога» – совсем не от ума, а от сердца: «рече безумен в сердце своем» (Псал.13:1). И наконец, это находится в прямой зависимости от растления души: «все совратились… все растлились; несть творящих добро» (Псал.13:3).
   – Но об этом буду писать после… А тогда, в ангельском детстве и отрочестве, сердце хотело веры, радовалось ей; и наоборот, не хотело неверия, инстинктивно отталкивалось от этой лжи; и огорчалось даже и сомнениями. Даже и сейчас печально за такое искушение.

+ + +

   А скоро я узнал и о дарвинизме… Это было уже в 4-м классе духовного училища. Откуда я услышал и об этом, не знаю. Еще – мальчик, а все эти соблазны лезли отовсюду, точно холодный ветер через щели. Да! Давно уже неверие стучало в двери русской души. И ничем от него нельзя было укрыться…
   Человек произошел от обезьяны… А нас учили – что Бог создал… Затосковала опять душа моя. Я не только не радовался этому новому открытию, а наоборот, всей силой неопытной, но неиспорченной души хотел вырваться из этой ужасной паутины… Что же я сделал?..
   Была масленица. Я почему-то не поехал домой; остался в Тамбове. И в свободные дни стал я, почти дитя, ходить в Публичную библиотеку (прекрасная была); и спросил я у заведующего:
   – Дайте мне что-нибудь против дарвинизма.
   Он принес мне огромный фолиант какого-то Данилевского9 (если не ошибаюсь; и доселе не знаю, кто он такой?). И я стал читать… Мудрено; а стараюсь… Помню, что он сравнивает череп человека и череп обезьяны; и что-де у человека подъем во столько-то градусов, а у обезьяны меньше.
   Не удовлетворился я тогда. Да и сейчас эти опровержения не успокоили бы меня. Прочитал биографию Дарвина – издание Павленкова. И тут больше нашел мира для души. Оказывается, сам-то Дарвин был и остался христианином, верующим – чего многие и доселе не знают. Об этом у меня даже выписано где-то в тетрадях (нужно найти и переписать сюда для других). Он учил об эволюции (развитии из низших в высшие) видов живых организмов; но не отрицал ни Создателя мира и особенно – живых существ, ни Его силы в мире. А после я увидел и ложь его теории…
   После, спустя 15 лет, когда я был уже в академии преподавателем, а сестра моя, Елизавета, курсисткою, приходит она ко мне и жалобно просит:
   – Вениамин! Дай ты мне чего-нибудь против дарвинизма. Ну, заклевали на курсах профессора. Просто никакой мочи нет! А я не люблю этого дарвинизма: не хочу я происходить от обезьяны. Я верующая: нас Бог создал!
   Я дал ей книгу того же Вл. Ал. Кожевникова, в которой он собрал лишь имена одних авторов и заглавия их трудов против дарвинизма. Она с этим противоядием ушла к себе на Васильевский остров. Как-то раз прихожу к ней и вижу, что данная мною книга лежит мирно на полочке у нее; и кажется, даже и пыльцою легонько покрылась.
   – Читала?
   – Нет! – неприятно отмахнулась головой она.
   – Почему же?
   – Да не хочу даже и опровержения его читать. А вот лежит, и хорошо. Я и спокойна. А если кто придет и будет спорить со мною, – суну ему тогда в лицо: вот читай!
   …Да, да! Люди не умом думают, а сердцем … Это теперь основа современной гносеологии. Но об этом еще далеко-далеко…
   И хоть я не совсем доказал уму своему – сочинением какого-то Данилевского – неосновательность дарвинизма, но перескочил и этот ров – как и первый – о неверующем безумце.
   Я продолжал верить… И на душе было и ясно, и мирно, и отрадно, и разумно. Но странно: почему ни я, ни другие не обращались к нашим учителям с этими вопросами? Боялись, что ли? Не принято было. И каждый работал в тайниках собственной души. И после, в семинарии, ни у кого не спрашивали. Сам думай… Всего лишь один раз я задал в коридоре вопрос нашему философу Вес-му, не то о творении мира из ничего, не то о бесконечности пространства, и то услышал:
   – А вы подумайте сами!
   Ну, больше уж никого не спрашивал – до самой академии… А люди были хорошие, умные и верующие…
   Нередко думают (да и мы, семинаристы, были заражены этим подозрением), будто семинаристы, а тем более их учителя – безбожники… Слава Богу, это была великая неправда. Я не знал буквально ни одного учителя (не говоря уже о профессорах академии) ни в духовном училище, ни в семинарии, который был бы безбожником.
   А про одного преподавателя – 3-го И. В-ча – ходила, непонятно почему, молва: неверующий… Каково же было мое потом удивление, когда я узнал, что он чуть не ежедневно ходит в Казанский монастырь10 к ранней литургии и знает почти наизусть святцы всего года!.. Как я был рад этому! Когда я уже был в 6-м классе семинарии, к нам приехал новый преподаватель церковной истории, Фантин Николаевич Альешкин. Талантливый… Живой… Он так нам рассказывал события истории Русской Церкви, что мы иногда аплодировали ему в классе. Небывалое дело. Но и был требователен в спросах; и не считался с установившейся традицией – вызывать нас в очередь… Братья остались недовольные и послали меня, как первого ученика, для ведения переговоров. Прихожу. Он ласково принял. Предлагает даже папиросу. Не курю. Передаю просьбу товарищей… Принял спокойно и согласился сразу… А потом начал рассказывать мне о Киевской Лавре, о пещерах и святых мощах: как он любил посещать их. Я, удивленный, боязливо задаю вопрос:
   – Фантин Николаевич! Да разве же вы – верующий? – Что за вопрос? – с изумленными глазами спрашивает он меня вместо ответа.
   – Да ведь знаете: у нас, семинаристов, укоренилось убеждение, что если кто – умный, тот – неверующий!
   Он даже весело рассмеялся. И долго радостно мы беседовали с ним о вере. И товарищи рады были сдачей его нам… Что касается семинаристов, то я знал почти исключительные примеры неверия. Но, правда, были… В нашем классе двое лишь представлялись атеистами: М-в и А-в… Но на них и на их неверие решительно никто не обращал ни малейшего внимания. И даже не уважали их. Пустыми считали. В академии потом был на нашем курсе один студент из Сибири, забыл его фамилию. И на него не обращали внимания. Он даже и не смел вслух говорить с нами о своем безбожии. Все это было – верхоглядство… Как у Достоевского в «Бесах» – Верховенский…
   Но ворочусь еще к отрочеству.
   Остается вспомнить тут очень немногое. Жизнь шла, в общем, тихо, ровно: вера всегда жила в моей душе; я исполнял все церковные уставы – ходил в церковь, говел дважды в год, молился дома, соблюдал посты, старался жить возможно благочестиво, занимался учебой (21 год всего)…
   И это тихое житие почти не нарушалось до самого поступления в СПб Академию. Это совсем не значит, что вера была мертвой; наоборот, все шло нормально; а это обычно не замечается нами, как мы не замечаем, например, своего здоровья, и лишь когда заболеем, тогда поймем: чего мы лишились.
   Однако же припомню еще кое-что из этого возраста, хотя оно и покажется незначительным.
   Я никогда не любил неверия. Сердце мое инстинктивно отталкивалось от него; оно искало выхода, если я встречался с подобными людьми, или просто относилось равнодушно к ним. У меня, например, был близкий друг; к концу семинарии он заявил, что он – неверующий. Сын священника. Но я по-прежнему любил его и дружил с ним, гостил у него: и абсолютно не заражался его неверием; да он и не думал уговаривать меня. После он убеждал, правда, меня идти в университет: но я пошел в академию. Однажды я гостил у него (от святок до масленицы, не поехав даже под предлогом болезни в семинарию; да и правда, отчасти болели мы оба, ангиной). И вместе с его матерью, прекрасной христианкой, отправились верст за 50 навестить святого священника, о. Василия Светлова11 (в с. Шалы Темниковского уезда). Он был семейный и многодетный. При подъезде мой друг сказал, что он не подойдет под благословение: не будет лицемерить. Матушка опечалилась и уже просит меня: «Ну хоть вы, И. А., подойдите: не подражайте моему Г. Н.».
   Я было, по самолюбию, тоже не хотел отстать от смелого приятеля. Но когда вошли в дом, после долгих молений над больными, вошел и о. Василий; мне стыдно стало от своего самолюбия – и после матушки я поспешно подошел тоже под благословение. И в течение нескольких дней гощения я утром прежде всего бежал к нему получить благословение… И не знаю почему, но мне это доставляло сладость. Не знаю: доставляет ли ее теперь кому-нибудь получать чрез наше благословение. Этот о. Василий заслуживал бы книги о нем: к нему привозили отовсюду больных, для чего был построен дом (даже не два ли?) особый; молился он часами в церкви, служил над бесноватыми молебны и проч.; своих дочерей не отдал в Епархиальное женское училище, чтобы они там не испортились; но они самообразованием узнали больше; не держал в доме зеркала; одна комната у него была домашнею молельной и т. п.
   И какая у него была вера!
   Слышал еще об о. Николае Пещенском, тоже женатом иерее; к нему ходили за сотни верст. И вообще священники в нашей местности были хорошие или порядочные… И лишь редкие страдали нетрезвостью, – но мало.
   Да и вообще все кругом веровали: легко было идти по общему течению.
   …Помню, как однажды заболела девочка в соседнем доме, Л… И уже помирала. Я бросился в хату, упал перед иконами и пламенно молил Бога – сотворить чудо, возвратить ее к жизни. Но она умерла…
   И горяча же была тогда молитва!
   …Когда я был еще в духовном училище, заболел царь Александр III. Боже, как мы были захвачены этим! Ежедневно бегали на угол улицы читать бюллетени; трепетали за его жизнь, как за родного отца… И вот он скончался. Мы молились. Боже! Как я рыдал!..
   Скончался потом инспектор семинарии. О. ректор, прот. П. С., говорил речь: как два вола мы тащили с тобой плуг; и вот ты пал на борозде…
   Я тоже плакал и молился…
   Службы в семинарии я тоже любил, как и в училище… И искренно всегда молился.
   …Но вот мало помню сильных религиозных переживаний. Как-то уж все было очень просто и тихо. И кругом тоже не горели… Никогда и никто из учащих не зажигал во мне (и вообще – в учениках) веры. Даже мало и говорилось о ней. А только учились…
   И только когда приносили в Тамбов чудотворную икону из Вышенской Казанской обители (где подвизался еп. Феофан Затворник)12, то это и меня поднимало, как и все эти десятки тысяч встречавшего народа. И когда я, протискиваясь среди толпы, подходил к святой иконе и целовал ее, я ощущал ее точно живую… Но не надолго, а лишь на этот момент…
   Любил я архиерейские службы. Бывало, отстояв службу (отрегентовав – последние 4 года я был регентом на левом, а потом и на правом клиросе) у себя, мы спешили в Казанский собор… Там нравилось все: и торжественное служение, и замечательный хор, человек в 50–60, с поразительными голосами; и потрясающего великолепия протодиакон Кр-в – неподражаемый, единственный, какого я видел на Руси святой… И конечно, архиереи… Особенно хорошо помню еп. Александра (Богданова)13. Как он искренно и умилительно служил: душу захватывало… После был арх. Димитрий14 (из ректоров К. Д. А.), но он был слишком артистичен в службе: не нравилось.
   А особенно любил я архиерейские службы на престольный праздник в семинарии 11 мая (св. Кирилла и Мефодия)15. Еще часа за 2 до обедни приезжали иподиаконы16 с сундуком облачений… Я становился сзади храма в углу и наслаждался… Вот загремели позвонки серебряные17 от архиерейской мантии… Слышен в полуголос теноровый разговор между иподиаконами. Потом подходит бас диакон Р. За ним еще больший бас – диакон П. Наконец, сам наш протодиакон К. Это – неподражаемый тип: огромные глаза с густыми насупленными над ними бровями, кудрявая шапка рыжеватых волос на голове; короткая раздвоенная борода, широченный нос; перекошенные налево уста под небольшими усами… Но голос, голос!.. Потрясающий! Это какая-то мощь Ильи Муромца, Микулы Селяниновича. И вот он вошел в алтарь (еще пока с заплетенною косичкою волос); приложился к престолу и нижайшей, грохочущей октавой заговаривает с ранее его прибывшими товарищами… А я очарованно наслаждаюсь его рокотанием сзади храма…
   Любил я это великолепие. А какие у него были выступления, повороты тела, голос! Громоподобный.
   Вот уже ждут и архиерея. В монастыре зазвонили: выехал… Духовенство вышло из алтаря, стало рядами, а в середине и позади эти самые протодиакон, диакона, иподиакона… С кадилами… Погромыхивают спокойно ими. И иногда, не оборачиваясь, перешептываются о чем-то, улыбнувшись незаметно. А впереди их три исполатчика – семинаристы. Но я больше любил исполатчиков из мальчиков архиерейского хора. Ну что это были за ангельские голоса! Кажется, не ел бы и не спал, только слушал их. Особенно помню одного дисканта, и по фамилии-то – Архангельский… Ну, что за голос… И мне казался он и по душе-то чистым ангелочком… Ах, какие голоса!
   Неужели и сейчас еще есть эта роскошь в России?! Хоть бы посмотреть…
   Приехал архиерей. Все затихло. Потом полилась волной Божественная служба.
   Проповеди архиерейские, однако, никогда не производили на меня впечатления. Не знаю, почему. Сухо было как-то, безжизненно. И только уже после, студентом, я иногда надрывался от слез, слушая проповеди знаменитого оратора Антония18, тогда уже арх. Волынского…
   Большое значение имеет обряд. В нем сокрыта великая сила духа и действия… И недаром униаты, сохранившие веками православный обряд, легко возвращаются в родную Церковь; а лишившиеся его (поляки, словаки, хорваты, а отчасти и окатоличенные униаты) пребывают в католичестве.
   …Вот, пожалуй, и все мои детские и отроческие впечатления. Включаю я сюда не только детство, но и всю семинарию, до 22 лет: в сущности, духовно я продолжал быть отроком. Скажу: слава Богу! И казалось, что будто все было довольно благополучно и устойчиво… Но почему же потом скоро стало все рушиться? А в 1917–18 г. обвалилось на Русь и безбожие… Откуда оно? Вопрос большой… Кратко сказать можно так: видимость была более блестящая, чем внутренняя сила. Быт, обряд, традиции – хранились; а силы веры, горения, огня благодатного уже было мало… Я уже говорил несколько раз, что не видел горения в своих учителях, никто нас не зажигал даже на то и не заговаривал с нами о внутренней жизни… Катились по инерции. Духовная жизнь падала, замирала: одной внешностью не поддержать ее… А тут шла и подпольная работа среди учащихся… Попадались уже и нигилисты среди нас – хотя и очень редко. А еще важнее: кругом семинарии уже зажигались иные костры; дым от них залетал и к нам, но не сильно все же**
   Но – повторю – силы духа уже было мало. Очень многие семинаристы уходили по светским путям, пастырское служение не влекло их уже: значит, остывать стали и эти, мощные прежде, классы духовенства…
   Приходила религиозная осень, скажу так… А когда ударили морозы, то спали и последние листочки. Но совсем ли?! Не верю этому. Дай, Боже, восстать нам…

+ + +

   После Успенского поста19 я въезжал в сыроватый Петербург студентом академии. Все мне нравилось. Извозчик довез меня до Лавры св. Александра Невского; с чемоданом я вошел в священную сень Духовной академии20. Хорошее было время…
   С чем, с каким багажом веры приехал я сюда? Нужно подвести итоги.
   Два или три признака можно отметить:
   1. Я был верующим. Но эта вера была верою по преданию, по традиции, по быту: семья, школа, семинария – поддерживали это, не углубляя, не раскрывая, не зажигая, а только – сохраняя ее.
   2. Семинария же привила к этому еще другое свойство: веру в ум, в силу знания, рационализм.
   Мы воспитывались в твердом воззрении, что все можно и нужно понять, объяснить; что все в мире рационально… И вся наша богословская наука, в сущности – схоластическая, рассудочно-школьная, стояла на этом базисе: все понятно. Если не есть, то должно быть. Все можно понять. В частности, и все предметы веры должны быть непременно доказаны умом и уму… Никаких тайн!
   И это и в догматике, и в философии, и в Священном Писании… В сущности, мы были больше католическими семинаристами, фомистами (Фома Аквинский)21, чем православными, духовно-мистически воспитанными в живом опыте школярами… Это была великая ошибка всего духа нашей школы: рационализм – не в смысле философском, а практически учебном. Нас воспитали в идолопоклонстве уму, – чем страдало и все наше интеллигентное общество XIX в., особенно же с 60-х годов. И этот яд разлагал веру, унижал ее, как якобы темную область чувства, а не разума. И постепенно рационализм переходил у иных в прямое неверие, безбожие.
   К счастью, в наших отроческих и юношеских годах в семинарии эта схоластичность (умовое направление), рассудочность не отложили большого следа, потому что мы не очень углублялись в этот рациональный дух – смотрели на него просто как на учебу, на обучение мастерству; а жизнь наших душ шла параллельно, как не смешивается масло с водою.
   Поэтому в сердцах мы были лучше, чем в знаниях: там мы веровали просто, как и все, и жили по возможности по этой вере. Однако в голове нашей масло, т. е. превосходство и исключительная ценность ума, плавало наверху, над водою жизни и веры. И жизнь – как и всегда – оказалась сильнее теории и выводов так называемого разума. У души есть свой, более глубокий разум, истинный разум, интуиция (внутреннее восприятие истины). И именно он, этот внутренний разум, а не внешний формальный рассудок спасал нас. И именно этим объясняется, что я и другие сохранили веру, – хотя волны искушений накатывались на нее уже отовсюду: душа отскакивала инстинктивно.
   3. Помогал охранять эту драгоценность и обряд внешний: почему я и писал о нем маленькие наброски выше… Это касается всех нас, верующих, – а не только меня.
   4. Но сила духа, горение жизни падает везде – незаметно, но неудержимо. Не было интереса. Нельзя было назвать религию жизнью. Это было больше знание, т. е. запас памяти, бесплодных доводов; склад «холодных замет ума», – как говорил Пушкин. И вообще, все уже падало в России, все ценности. Не устояла и Церковь со своими школами.
   Духовного опыта было мало.
   Итак, я ехал в академию с простою верой, но еще и с поклонением уму… Постепенно это скоро стало применяться… Но я могу считать, что до академии мною был пережит первый период веры, так называемой веры простой, детской, веры по доверию, по преданию.
   Таков обычно путь каждого интеллигентного человека в его молодости. На смену ему придет другой.

+ + +

   Насколько мы, студенты, мало интересовались подлинной религиозной жизнью, видно хотя бы из одного факта. Прошло 3 месяца. Мы успели обходить все музеи, театры, Публичную библиотеку (и то очень немногие – эту); прослушали профессоров и откинули их (ходило лишь по 2–3 официальных дежурных)… Наслушались всяких хоров. И не удосужились видеть славного, знаменитого на всю Русь, чтимого и за границей, великого молитвенника, чудотворца – о. Иоанна Кронштадтского22.
   Разве это не плачевно?! Разве это не знамение хладности духа? Ну, хотя бы из любопытства – даже и этого не оказалось. И огромное большинство, за исключением, может быть, 5 или 10 процентов, так за 4 года обучения и не пожелали видеть его! И даже начальство и профессора никогда ни одним словом не обмолвились о нем… А нужно было его звать, умолять посетить нас… Ведь посещал же его народ ежедневно тысячами, стекавшимися из всей Руси великой в Кронштадт… Мы же, будущие пастыри, не интересовались. Стыд и позор! И в числе 2–3 человек мы, уже в ноябре, и то больше из любознательности, отправились в Кронштадт и видели этого духовного гиганта… Что это значит?
   Церковь – высшие интеллигентные слои ее – не жили жизнью духа, а умствовали. Ну, а о. Иоанн… какой же, мол, ученый?.. Он – не от науки; не интересен…
   Но и наукой-то мы тоже не интересовались. Ничем особенно не интересовались: жизнь духовная глохла.
   Вдумаешься – и жутко становится… А еще многие думают, что до революции все было будто бы прекрасно… Нет и нет! Столбы уже подгнили. Крыша еще держалась, а фундамент зашатался. И никакие подпорки не могли исправить нашего дома.
   Один мой знакомый, потом занимавший очень высокий политический пост, М., говорил еще в 1910-х годах в СПб: «Если с Россией не случится какая-либо катастрофа, то все погибло…» И другой политик – писатель, б. революционер, Т.23, тоже записал в дневнике своем следующие слова о Церкви (1907 года): «Не отрадно и все касающееся России, и еще важнее Церкви. Поражены пастыри, обезумели овцы; и не видать, не чуется нигде Божия посланника на спасение наше… Если не будет бурного кризиса, революции – то будет медленное (курсив его) гниение. Не вижу данных на мирное обновление. Есть, может быть, шансы на усталость и разочарование всех и во всем. Отовсюду может возникнуть мирное прозябание и гниение… Но ведь это еще хуже, чем революция» (Красный архив, т. 61, с. 85).
   «Господь нас покинул на произвол адским силам. Мы внутренне пали» (94). … Уже (!) «и о душе пора подумать».
   А то все прежде было не до этого… Другое всем представлялось важным: политика, материальное устройство, удовлетворение чувственных запросов, ну еще, может быть, науки, искусство… Это все называлось и было действительной жизнью…
   А религия? Ну, разве же это жизнь? Даже неловко говорить жизнь… Ну, в лучшем случае сумма холодных догматов, ярлык верующего… Если и будет нам религия – жизнью, – то лишь там, на небе… А теперь? – теперь мы жили и живем всем, только не верою… Еще не стары: еще не пора и о душе подумать. А жизнь один же раз дается… Пользуйся же жизнью, всяк живущий. А другим и она уже прискучила. Духовенство же не могло влить в охладевающее тело огня живого; ибо и сами мы прохладно жили, не горели.
   И в самом деле: ну зачем для меня нужна Пресвятая Троица? Есть ли у меня к Ней какое-либо живое отношение – или осталась лишь признающая вера? Зачем мне нужен Христос, воплотившийся Сын Божий? Есть у меня непосредственная живая связь с Ним?.. Что такое благодать? Знаю ли я ее? Я слышал о ней; я верю, что она где-то есть; но не для меня… А я? – о, я, мы сами все можем, сами строим и свою личную жизнь, и общую, человеческую…
   Я много раз задумывался именно над вопросом о благодати. Я в школах научен был знать об этом, что-де все доброе дается от благодати, от Св. Духа. Но откровенно здесь сознаюсь, что в глубине души не только не чувствовал этого, но даже, признаться, и не очень-то соглашался. Наоборот, как и все кругом, думал: человек сам все может.
   В такой вере в человека построено было даже обучение наше – психологии, нравственному богословию… Все совершается естественными усилиями нашего ума и воли. Не только в психологических учебниках, но и в жизни не было места для вмешательства иной силы, благодатной…
   Расстраивается жизнь государства? Ну, что же? Вот соберемся, раскинем умом, изобретем новые политические формы, и … поправим. Падает вера? Учебный комитет предпишет и укажет – и … поправится дело.
   Патриотизм выдыхается? – Ну, … как-нибудь и тут обойдется.
   Нравственность пала? Вот заведем общее образование: «Наука спасет мир», – сказал один ректор университета при открытии его. (А в это время нас, научников, уже выжимали со всей России большевики… И поделом!)
   Так все и катилось вниз… Неуклонно. «Человек! – Это звучит гордо», – кто-то говорит у Горького, этого пророка момента. Один архиерей24 (еще ныне, в 1939-м, живущий в ссылке) говорил мне, в Москве, когда мы с ним ехали проповедовать в один из замоскворецких храмов:
   – Только теперь я понял, почему мне нужен Христос Господь лично! – а он был прежде не только законоучителем, но и миссионером… И ему в то время было не менее 52–54 лет.
   Разве же это не знамение оскудения духа? А вот о. Иоанна Кронштадтского мы не жаждали видеть… Предполагаю, что и этот архиерей едва ли горел прежде желанием видеть великого Светильника веры…
   Не юродивые ли мы девы?! Не светильникили без елея?! И правду пишет тот же политик Т.: «Все земное разбито. Теперь можно жить только небесным… Только… Пишу это слово, эту фразу, и уже она показывает, как мало я готовился к небесному, как мало места занимает оно в сердце! Значит, небесное-то я оценил собственно неожиданно, поскольку оно окрашивало (прежде) земные формы и земное содержание жизни. Как «юродивая дева» не запас масла; и нечем зажигать светильника при звуках: «Се Жених грядет…» Все масло пожег на царей да на народ; а теперь ни царей, ни народа нет; один Жених грядет; а в светильнике пустота» (87 с.). «Вся моя публицистика разлетелась… Большие и малые труды – просто комичны по судьбе, – начиная с рабочего дела, проходя через монархию, и кончая Церковью» (91 с.).
   Нелестно отзывается он и о нас, епископах, – что мы все приспособляемся больше: «только бы не бороться… Это похуже младенчества» (о коем ему писал казанский профессор церковного права Бердинков) – и это теперь характеристическая черта всех представителей наших основ (87 с.): ТЕПЛОХЛАДНОСТЬ.

+ + +

   Что же дала мне в вере академия?
   Замечу: я пишу, собственно, не о себе лично, а вообще: о вере. Личный же биографический материал является для меня лишь иллюстрацией общих идей. И, надеюсь, он делает более интересными, живыми те отвлеченные выводы, которые потом делаются… Ведь собственно отвлеченные идеи совсем не сухие, мертвые формулы рассудка; под ними был и есть самый живой и конкретный опыт живых людей; и от этого опыта жизни общие выводы лишь отвлекаются в сжатые формулы, в отвлеченные идеи. В сущности же, самая так называемая отвлеченная философия, даже и математика, суть не что иное, как факты жизни (личной ли или физической, духовной или материальной). Или иначе сказать: всякое человеческое произведение в корне имеет личные биографические восприятия, переживания, чувства, интуиции, мысли.
   Нечего уже говорить о литературе, о социальных науках, искусствах; везде можно, при глубоком исследовании, вскрыть личную, автобиографическую подоплеку – что обыкновенно и делается биографами – философов, экономистов, поэтов, музыкантов и т. п.
   Поэтому и я прошу читателей моих заметок не сетовать и на мой автобиографический материал.
   А может быть, он не только мой, но и ваш, читатель? Ведь душа-то у человека весьма однородна, подобна: и мои переживания не являются ли в значительной степени общими, типичными для многих других, – по крайней мере, из подобного мне интеллигентного класса? Думаю, что да. И потому моя автобиография не есть ли в значительной, или хотя некоторой, степени и ваша автобиография? И не потому ли мы и интересуемся и даже понимаем чужую автобиографию, что она сродна нам самим? А если не сродна, не конгениальна, то и не понимали бы: SIMILIS SIMILI GAUDET (подобное радуется подобному, – говорили еще римляне).
   И Сам Господь Иисус Христос в Евангелии от Иоанна объясняет, почему именно не понимали и не принимали его иудеи и почему приняли ученики: «Вы ищете убить Меня, потому что слово Мое не вмещается в вас. Почему вы не понимаете речи Моей? Потому что не можете слышать слова Моего. А это отчего? Вы – не сродны Мне и Моим словам: «Ваш отец – диавол… Вы – от нижних, Я – от вышних; вы от мира сего, Я не от сего мира.» Я от Бога (Отца Моего) «исшел и пришел. Вы – не от Бога». Потому и «не верите Мне». Мы – разнородны.
   И наоборот: «кто – от Бога, тот слушает слова Божии» (Ин.8).
«Кто хочет» (даже еще не творит, а лишь «хочет…» как мало требуется, но именно это хотение и изволение и требуется вначале) «творить волю Его, тот узнает о сем учении, от Бога ли оно» (Ин. 7:17). Это одно хотение уже показывает сродство хотящего с желаемым… Подобное тянется к подобному…
   Уже хотение есть начало понимания. Хотение есть влечение к единению с желанием, – хотя бы еще и инстинктивно.
   И в Евангелии от Матфея Господь объяснил эту же самую религиозную гносеологию, путь познания через сродство душ. Я разумею замечательное, хотя и образное, разъяснение неприятия иудеями не только Христа, но и Его Самого. Выпишу это место.
«Кто имеет уши слышать, да слышит!» Внимайте, слушатели!
«Но кому уподоблю род сей (еврейский)?» Он подобен детям, которые сидят на улице и, обращаясь к своим товарищам (капризным, упорным), говорят:
   – Мы играли вам на свирели, и вы не плясали; мы пели вам печальные песни, и вы не рыдали.
   Ибо пришел Иоанн, ни ест, ни пьет; и говорят: «в нем бес».
   Пришел Сын Человеческий, ест и пьет; и говорят: «вот человек, который любит есть и пить вино, друг мытарям и грешникам».
   …Не угодить евреям упорным… Почему же они не принимают?
   Ответ:
«И оправдана премудрость (истина) чадами ее» (Мф. 11:15-19).
   Истину, Христа, приняли, сочли несомненною, правильною, праведною («оправдали» как истинную) – только «чада ее», дети истины. То суть: родные ей, сродные, истинно подобные по духу – как родные, подобны дети своей матери…
   …Здесь – правда, очень бегло – вскрывается один из основных законов познания, вообще всякого познания (и духовного, и материального мира): подобие познающего познаваемому… Иначе познание невозможно… Тут коренится основная идея философии реал-интуитивизма (Лосский, Франк, Бергсон, наши славянофилы – Хомяков, Киреевский и др.)… Человек подобен и миру (микрокосм), и Богу (макрокосм, если употребить в таком приложении эти термины): человек носит в себе и этот малый мир, и тот большой. И потому понимает оба их. Если же он не принимает того мира – то с его душою сделалась страшная болезнь: выпало подобие Богу… И тогда уже не доказать ему никакими словами и рассудком: нет места, к которому могла бы прилепиться истина. «Вы – слепы. (Ин. 9:39-41). А отчего это? – От гордости (Мф. 11:25).
   Дальше спрашивается: как же тогда восстановить это подобие? Только – новым откровением Бога человеку, новым явлением образа Своего – в душе его. И это возможно – чрез Сына: «Все предано Мне Отцем Моим, и никто не знает Сына, кроме Отца; и Отца не знает никто, кроме Сына, и кому Сын хочет открыть» (Мф. 11:27)… Чудно!
   Теперь вскрывается, что истина – Бог; и познание Его человеком возможно потому и постольку, поскольку Бог есть в человеке и открывает Ему Сам Себя; в этом суть сродства… Истина – от Бога, Бог – от благодати. Благодать есть Истина. Благодать и делает, пребывая в душе, человека сродным: разве вы не знаете, что вы – «храм живущего в вас Святого Духа, Которого имеете вы от Бога… и в телах ваших, и в душах ваших, которые суть Божии» (1 Кор. 6:19, 20).
   Но почему же не всем открывает Себя Бог? Или почему Он уходит из души нашей? Почему и Христос не мог обратить даже евреев? Почему благодать не озаряет умы всех людей всего мира? Почему отступники?
   Тут уже на пути является человеческая свободная воля, вообще греховность души*** желающий злое, ненавидит свет и не идет к свету; … а поступающий по правде идет к свету» (Ин. 3:20, 21)…. Все грехи (и плотские, а особенно духовные) удаляют Бога и искажают наше богоподобие. «Живущие по плоти о плотском помышляют, а живущие по духу – о духовном… Все, водимые Духом Божиим, суть Сыны Божии… Сей Самый Дух свидетельствует духу нашему, что мы – дети Божии» (Рим.8:5, 14, 16), и наоборот, – плотские – вне Духа Божия (Рим.8:7-9).
   Но в особенности страшен и опасен дух гордости, самости: он не дает возможности Самому Богу вселиться в человеческой душе и дать ей почувствовать истину внутри.
«Вы не хотите придти ко мне, чтобы иметь жизнь…» Почему? – Я «знаю вас: вы не имеете в себе любви к Богу». А это почему? – «Как вы можете веровать, когда друг от друга принимаете славу», – т. е. самолюбивы, горды, а потому и «славы, которая от единого Бога, не ищете…»
   А вот когда «иной (антихрист) придет во имя свое», а не Божие, «его примете»: он будет – от вас, от диавола, которому и вы, и он – сродны (Ин. 5). «Я говорю то, что видел у Отца Моего: а вы делаете то, что видели у отца вашего: вы делаете дела отца вашего» диавола (Ин. 8:38, 41).
   Смириться же не хотите. Между тем иного пути нет:
   – Придите ко Мне… и научитесь от Меня: «Ибо Я кроток и смирен сердцем»– эти слова сказаны тотчас после указания пути к познанию истины: «Кому Сын хочет открыть» (Мф. 11:27-28). Кому же? – Который смирится, как Он. И тогда Христос откроет ему Себя. А первое проявление этого Смирения – вера словам Его, просто вера в Него… Уверуете, и тогда слово Его вселится снова в душу, и она узрит истину: «Вы …не имеете слова Его (Божия) пребывающего в вас, потому что вы не веруете Тому, Которого Он послал» (Ин. 5:37-38).
   Итак – истина от сродства с Истиной, Богом, от богоподобия; богоподобие – от благодати в сердце; неверие – от потери богоподобия; возвращение к истине от восстановления богоподобия через Благодать Христову
   – Благодать – Только дается чрез Христа;
   – Путь ко Христу – вера в Него;
   – Вера – от смирения, по крайней мере хоть от решимости верить, смиренно признать истину.
   Так мы пришли к важным, но и простым выводам – фактам: вера – от благодати; благодать – от смирения. Следовательно, как и говорит Св. Варсонофий Великий, «вера есть смирение». А неверие, говорит преп. Антоний Великий, «от легкомысленной дерзости».
   Так все самое отвлеченное связано с нашими душевными сердечными корнями. Тут и пригодится автобиографический материал. Тут и вспоминаешь истину слов Давида, в которых – против воли, против сердца сомневался мой ум: «рече безумен в сердце своем: нет Бога…» Слава Богу: мое же сердце никогда этого не принимало. С этим я и в академию приехал. Рационализм же – был корочка легкая.

+ + +

   …Я забежал вперед: еще дальше придется говорить о законах познания, о путях веры… Но, Думается, это и лучше: понемногу принимать так называемые отвлеченные идеи легче для нашего простого ума и простого сердца. А если сразу и много – труднее переваривать будет. И в Евангелии: то чудеса, то притчи, то учение, опять – дела…
   Но пора и про академию начать. Впрочем, несколько отложу об этом. А приведу из Евангелия несколько фактов, примеров, как Господь Сам связывал отвлеченное учение Свое с событиями жизни, с фактами, – или с аналогиями, сравнениями, Можно сказать, все Евангелие от Иоанна, в первых 13 главах, полно этим способом откровения… Кому-либо это, быть может, неизвестно? А очень интересно; и это очень упрощает понимание наставлений Христа, почему-то будто не связанных, а точно случайно лишь прилепленных к событиям… Вот смотрите.
   1 глава. Прямые и ясные свидетельства, что Христос есть Сын Божий – вопреки неверию евреев: пришел к своим (евреям), и свои Его не приняли. Что же нужно?
   2 глава. Нужно евреям изменить душу свою – как изменилось вино в воду (Кана Галилейская). И Христос это может: факт. И докажет и еще. Как? Воскресением (храма Своего – тела). Легка ли, oднaкo, эта перемена?
   3 глава. Очень трудна. Нужно смириться… А Никодим боялся своих, приходил ночью: самолюбие. Нужна радикальная, решительная перемена. И это возможно только – через новое рождение от Духа. Для этого нужно сначала уверовать во Христа. А для сего – поступай по правде, не греши. Иоанн Креститель уже принял: хоть того послушайте, евреи… А если не его, то хоть язычницу…
   4 глава. Беседа и вера самарянки – блудницы, грешницы и полу-язычников самарян… А в отечестве его, в Иудее (Ин.4:44), не веруют еще… Даже римские язычники, вроде капернаумского царедворца, уже начали веровать… «И уверовал сам и весь дом его». А евреи упорствовали, евреи – полумертвы, слабы: не хотят встать, не могут встать сами.
   5 глава. Они – расслаблены душою. Исцеление расслабленного 38-летнего. «И он тотчас выздоровел». Как все легко у Бога! А иудеи хотят убить Христа. Хуже не только этого расслабленного, но даже хуже настоящих мертвецов: и те, придет время (и скоро, при воскресении: Мф. 27:51-53), «и настало уже», и «мертвые услышат глас Сына Божия» (Ин.5:25). А вы, евреи, не слышите, не принимаете: ни слов Моих, ни Иоанна Крестителя, ни даже дел чудесных. Почему?
   6 глава. Потому что – плотские, земные.
   Вот если бы Я пообещал вам земные блага, пошли бы за Мною… Неужели? – Чудо превращения 5 хлебов во множество для насыщения 5000… Восторг… Воцарить решили. Устремились к Нему… Но почему? «Потому, что ели хлеб и насытились» (Ин.6:26). Но это пища временная. А нужно стремиться к вечной. Небесной… В Чем она? Нужно уверовать (Ин.6:28-29). И Сам Христос есть Духовный Хлеб: жизнь в Нем есть жизнь вечная (Ин.6:33). В частности, еще на земле и можно, и нужно вкушать сей Хлеб – Тело и пить Кровь Его: Таинство Причащения… Таков переход от чуда с хлебами. Но это неинтересно, непонятно было даже и более близким ученикам. Соблазнились и ушли. Плотское мышление. Уму плотскому верили: как это может быть (Ин.6:41, 42, 52, 66)… Но вспомните хоть про небесную манну (Ин.6:49)! Ничто не помогает. «Плоть не пользует нимало»: ум естественный, плотский беспомощен, бесполезен, даже вреден. Нужен «Дух», который «животворит»: Его слова – Дух (Ин.6:63)… А Духа дает Отец чрез Сына (Ин.6:44-46). И плотские, несродные, умствующие – отошли. А при тех же самых словах о Теле и Крови сродные – ученики, Петр – остались, ибо уверовали, «что Ты Христос, Сын Бога живаго». А если уверовали в это, то к кому же уходить? – Не к кому… И если уверовали в главное – истинность и Божество Христово, то все прочее, хотя бы и недостижимое вкушение Его Тела и питие Крови, – и нужно принимать, и нетрудно принимать (Ин.6:67-69)… Они – сроднились с Ним…
   Но и из 12-ти один все же отпадает – ибо он диавол, он родственен диаволу… Он тоже плотский, как и евреи: сребролюбец, материалист, земной… А Христос к Небесному Хлебу зовет.
   Два хлеба: хлеб земной и «Я есмь Хлеб Жизни» (Ин.6:48)… Люди выбрали первый и отвергли второй. Чудо с 5000 объяснило: почему – плотские… Здесь два противоположных духа жизни столкнулись.
   7 глава. Выбирай же, иудей, что-либо одно: или мир, или Меня, воду живую (Ин.6:37-39) Святого Духа… Раздвоились иудеи: начальники решили уже арестовать Его (Ин.6:30), а «многие же из народа уверовали в Него» (Ин.6:31). И уже Никодим дерзает защищать: без суда нельзя решать о человеке (Ин.6:51)… «И разошлись все по домам…» (Ин.6:53).
   Как их жалко. Разошлись беспомощно. Что же за причина этого упорства неприятия? Греховность, рабство духа, в основе которого лежит власть диавола над душами их. И эта власть и греховность страшнее всякого иного греха. Страшнее самого страшного блуда.
   8 глава. Вот приводят к Нему эти же самые судьи его – блудницу, захваченную на месте прелюбодеяния (Ин.8:3). (А почему же не захватили и соучастника ее! Ведь уж если по закону, так по закону обоих нужно побить бы камнями: Лев.20:10. Может быть, он был одним из тех же фарисеев лицемеров? Приятель их?) И что же? Эта блудница – да будет она благословенна! – смиренно ждала справедливого суда… Не спорила, не оправдывалась… И этим оправдалась. Была помилована: «Иди, и впредь не греши…» «И Я не осуждаю тебя…» Тот, кто через Моисея повелел судить и даже камнями побивать таких, – Он ныне «не осуждает». Да и как осудить смирившуюся уже? Повинную голову ни меч не сечет, ни нож не рубит. Она уже осудила себя и подчинилась Христу – что и нужно было…
   А они? А судьи? Они не хотят знать закона, ревнителями которого якобы являются… Закон повелевает при двух свидетелях признавать истину. Есть два свидетеля за Него: Отец и Он Сам (Ин.8:17-18). А «кто из вас обличит Меня в неправде?» (Ин.8:46). Вы привели блудницу, грешница она. Но вы, иудеи, гораздо более ее греховны… Как? Во-первых, вы не можете бросить в нее первыми камень, что требовалось по закону от чистых свидетелей (Втор. 17:6-7) – ибо и сами подлежите избиению за тот же грех. Но во-вторых, вы еще более греховны, ибо упорствуете в неверии и гордыне; ибо, в-третьих, вы – рабы, рабы себе, рабы греховности (Ин.8:34) собственной; в-четвертых, вы, рабы, дети диавола (Ин.8:41-44)… Вот как вы – греховны… Блудница несравненно лучше вас оказалась и спаслась уже. А вы не можете. И только Сын мог бы освободить вас (Ин.8:36) от этого рабства лжи и возвратить вам истину (Ин.8:32)… Но вы не желаете этого. И не можете: вы от мира (Ин.8:23).
   И тогда остается одно для вас: вы останетесь в этой испорченности своей, «вы умрете во грехах ваших» (Ин.8:24).:. И тогда не вам судить грешницу, а вас ждет суд Мой и Отца (Ин.8:15, 26, 50)… Но они оставались упорными при всей своей греховности, пребывали в нераскаянности, не смирились. И даже Его продолжали винить: «Не правду ли мы говорим, что ты Самарянин и что бес в Тебе» (Ин.8:48, 52).
   Уже и самаряне веровали (Ин.4). И дела Его свидетельствуют, что Он от Отца послан (Ин. 5:36). Но почти не помогает. И сначала они хотели побить грешницу камнями, но не осмелились, а теперь взяли каменья, чтобы бросить в Него. Но Он незаметно скрылся от убийц…
   9 глава. Ослепли, ослепли, несчастные! И ничего не поделаешь с ними: видя, не видят (Ин.9:39)? Скорее слепорожденного можно сделать зрячим, чем им возвратить видение факта признания Мессии Христа. …Чудо исцеления слепорожденного… Боже, как переполошились вожди! Явное знамение Божие. А они только что говорили, что в Нем бес. Уж фарисеи так терзали этого исцеленного и его старых и нищих родителей, что даже читать устаешь про эти допросы, словесные пытки: да ты ли это? Да был ли ты слепой? Да как видишь? Да кто исцелил? Да почему в субботу? О несчастные слепцы – упорные… Бывший слепой уверовал в Сына Божия (Ин.9:35-38). А видящие остались слепы (Ин.9:39).
   – Неужели и мы слепы? – спрашивают они Его. – «Если бы вы были слепы (т. е. по неведению не признавали Меня), то не имели бы на себе греха; но как вы говорите, что видите, то грех (уже сознательно) остается на вас» (Ин.9:41). Конечно! Упорство – окончательное.
   10 глава. Мы – чужие друг другу…
   Вы – не Мои овцы; и Я – не ваш Пастырь. Ибо овцы Мои – слушают и знают. Мой голос, – он (слово, Дух, благодать) живет в них… Некоторые из вас – мои овцы из евреев. Но еще будут овцы от иного двора языческого, и они придут на место ваше: «и будет одно стадо…» (Ин.10:16). А «вы не из овец Моих» (Ин.10:26)… А Моих овец никто не похитит; ибо Отец Сам хранит со Мною. «Я и Отец – одно» (Ин.10:30)… «Я Сын Божий» (Ин.10:36)… «Верьте делам Моим» (Ин.10:38),«чтобы узнать и поверить, что Отец во Мне, и Я – в Нем» (Ин.10:38)…
   Опять схватились за камни (Ин.10:31, 32, 33, 39). А «многие там уверовали в Него» (Ин.10:42).
   11 глава. О Лазаре. Воскресение его… Зачем это тут вспомнилось? Обычно отвечают, что ев. Иоанн записывал то, что пропущено другими; а о Лазаре и опасно было упоминать первым трем евангелистам, ибо он был жив и епископствовал на острове Кипре, и его могли убить… Верно и это… Но не во всем, например: о чудесном насыщении хлебами говорят все другие евангелисты (Мф. 14Мр. 6Лк. 9). Также и о входе в Иерусалим, о страданиях, воскресении, явлениях и т. п. Следовательно, у ев. Иоанна и другие мотивы были для выбора событий? – Несомненно. Я и говорил: он выбирал такие факты, которые давали ему основание напомнить учение, по поводу их высказанное Господом, или же и объяснить последствия, к коим привели эти события.
   Вот и здесь… Давно евреи просили Его:
   – «Какое же Ты дашь знамение, чтобы мы увидели и поверили Тебе?» (Ин.6:30). «Каким знамением докажешь ты нам, что имеешь власть так поступать»(Ин.2:18). А ев. Лука, рассказывая в притче «О Богаче и Лазаре», как тот просил воскресить Лазаря и послать его к братьям живым, чтобы те уверовали и «не пришли в сие место мучения», приводит слова Авраама (что для иудея было убедительнее слов Самого Христа – см. Ин. 9:33, 37, 39): «если Моисея и пророков не слушают (Писания), то если бы кто и из мертвых воскрес, не поверят» (Лк.16:29-31).
   Господь заранее предсказал евреям: что и воскресение Лазаря им не поможет, ибо они вообще не хотят знать истину, как дети лжеца диавола.
   И вот на деле воскресил уже не призрачного, а действительного, уже смердевшего, Лазаря – но они именно тогда-то и решили окончательно о Христе. «С этого дня положили убить Его» (Ин.11:53). Но и при кресте снова будут просить Его: «Пусть теперь сойдет с креста, и уверуем в Него» (Мф. 27:42). А Он не только сошел еще живой, но из мертвых воскрес, из-под печати при воинской страже; а они не поверили: «довольно денег дали воинам, и сказали: скажите, что ученики Его, придя ночью, украли Его, когда мы спали; и если слух об этом дойдет до правителя (Пилата), мы убедим его и вас от неприятности избавим… И пронеслось слово сие между иудеями до сего дня» (Мф. 28:12-15). Итак, воскрешение Лазаря было последним и крайним, даже по-человечески, доказательством силы Христа; но они ожесточились лишь и решили убить…
   Наряду с этим, воскрешение Лазаря дает ев. Иоанну основание припомнить откровение Христа, – что Он не простой чудотворец – как Илия, Елисей, воскрешавшие мертвых, – а Самоисточник жизни.
«Я семь воскресение и жизнь» (Ин.11:25), – настойчиво уверяет Он Марфу. Марфа еще не верит и после говорит: «Уже смердит!» (Ин.11:39). А Он ей, уже с упреком за маловерие: «Не сказал ли Я тебе, что если будешь веровать, увидишь славу Божию?..» (Ин.11:40).
«И вышел умерший» (Ин.11:44).
   Народ был потрясен чудом (Ин.12:17-18). И многие уверовали. А начальники порешили убить, для чего дали распоряжение арестовать Его при первом появлении (Ин.11:57) в народе.
   12 глава. Помазание драгоценным миром и сребролюбие Иуды предателя… Просьба язычников-эллинов познакомить их с Иисусом и слова Господа о признании Его после и за смерть на кресте (20–33)…
   Народ же думал, что Христос должен жить вечно (Ин.12:34), как же – смерть? Христос не ответил на это: бесплодно говорить о Его вечном бытии… Уже говорилось (Ин.8:51-53, 56-57, 11:24-26)… Камнями за это хотели бить. Поэтому Он уже не доказывает, а просто приглашает верить: пока еще есть время, пока Он среди них:
«Пока свет с вами, веруйте во свет…» И скрылся…
   И кроткий, чистый душою Иоанн дивится: как это его соплеменники, евреи, после стольких чудес не веровали в Него. Ищет объяснения этому упорству. И припоминает слова пророка Исайи: сами закрыли очи свои, чтобы не видеть (Ис.6:10, 53:1)… Упорники: «ибо возлюбили больше славу человеческую, нежели славу Божию» (Ин.12:43)… Плотяность… Гордыня…
   Остался – суд для них. Но будет судить не Он: «Я пришел не судить мир, но спасти мир» (Ин.12:47), – а само слово Его, Его учение, которое дал Ему Отец… Иначе: на суде неверующие будут безответны, ибо они слышали Слово о Христе.
   13 глава. Умовение ног – дает повод наставлению о смирении… Смирение – корень веры и любви (Ин.13:12-15). Не выдержал Иуда. Это совсем неприемлемо уже стало для него: он хотел в Иисусе видеть земного царя, дающего обыкновенный хлеб, а не учителя о хлебе духовном… Потому именно тогда и предсказывал Господь: «один из вас диавол» (Ин.6:70).
   И теперь Христос Господь говорит:
«Один из вас предаст Меня» (Ин.13:21)… Вошел в Иуду сатана (Ин.13:27). Прежде он был, как и вообще иудеи, в числе чад диавола, одержимых им; а теперь это совершилось гораздо более реально и страшно: в него вошел – и притом сам – сатана.
   Иуда вышел на свое злое дело – как орудие и сатаны, и вообще еврейского народа.
   Господь же остался с одними верными одиннадцатью на Тайной Вечере; и сказал им последнюю прощальную беседу… Любите друг друга (Ин.13). Я ухожу… а вы веруйте. Я ухожу к Отцу… Чтобы вам же приготовить место там, – а не здесь. Я туда могу вас привести, ибо Сам Я – есмь путь, «истина и жизнь». Ибо Я – едино с Отцом Богом: «Я – в Отце, и Отец во Мне. Верьте Мне» в этом, а если это трудно принять и вам, то верьте Мне по самым делам. Да и вы сами будете после Меня творить чудеса, даже еще и большие, чем Я. Лишь просите об этом у Отца, но во имя Мое, за Меня. А Я пошлю вам силу на все – Духа Святаго. И Сам не оставлю вас сиротами: приду к вам. Тайно, сокровенно – в сердца ваши: и тогда вы опытно узнаете, что «Я в Отце Моем, и вы во Мне, и Я в вас». Но только чтобы сподобиться этого – живите свято, исполняйте заповеди Мои… За это Я и Отец возлюбил вас, «и Мы придем и обитель сотворим» в сердцах ваших.
   …Боже! Как далеко все это от иудейских хлебов и иудиных сребреников.
   Трудно было понять, и теперь ведь трудно нам, читатель, понять: как это Отец и Сын могут войти в человека и обитать в Нем? Не правда ли: тайна? Это откровение Христа. И не разъясняет его Христос, ибо еще не могли вместить… А вот придет «Утешитель, Дух Святый, Дух Истины», и Он «научит вас всему»опытно… Опять путь познания – опытно благодатный, а не словесный.
   Будьте же мирны. И даже радуйтесь Моему отходу: вам же лучше это. Я Свое дело сделал, которое «заповедал Мне Отец» (Ин.14).
   Но и после Моего отшествия вы пребываете со Мною и во Мне – как ветви на виноградной лозе. Как? – Верой, исполнением Моих заповедей, любовью ко Мне, любовью друг к другу до положения жизни, подобно Мне. Тогда вы будете «друзьями Моими», любите же друг друга… А если вас не будет любить мир, а и даже возненавидит, – а это именно так и будет, предупреждает Господь, – не смущайтесь, пример тому Я: Меня прежде вас возненавидел мир, как чужой, несродный по духу… А вы – не больше Меня, не дивитесь же, когда будут и вас гнать за Имя Мое, за Меня… Они будут ответственны за это, как неправые; ибо Я и учил и чудеса им творил, «каких никто другой не делал» никогда в мире.
   Однако вы не бойтесь их, гонителей: к вам на помощь в муках придет Сам Утешитель, Дух Истины; Он укрепит вас и в истине. Он Сам через вас будет свидетельствовать о Мне; и вы будете свидетельствовать, потому что вы сначала со Мною, как свидетели Мои, очевидцы достоверные (Ин.15).
   …Горькое предупреждение. Будут ненавидеть, гнать, мучить…
   Но заранее об этом предупреждает: «чтобы вы не соблазнились», когда это придет…
   Я все сказал… И все сделал, «а теперь иду к Пославшему Меня». Не печальтесь же: вместо Меня утешать вас будет Утешитель. Дух Святой (уже третий раз повторяет о Нем Христос). Он наставит и вас (4-ый раз) и через вас прославит и Меня, что для вас, любящих Меня, радостно… Не печальтесь. Я победил мир (Ин.16).
   Затем Он произносит молитву к Отцу, в коей говорит, что исполнил Свою миссию и теперь молит Отца сохранить учеников и всех верующих «от зла», ибо за них Он принес Себя в жертву. И наконец просит Отца о будущем единстве всех в Нем, а через Него и со Отцом: да будут едино, как Мы едино. И пусть любовь Отца и в них будет, и Я в них (Ин.17 гл.).
   Служение Христово – учением и делами – кончилось… Теперь осталось принести Себя в искупительную жертву… Совершается: предательство, суд, смерть, погребение, воскресение, явления, вознесение и посольство учеников на всемирную проповедь – с утешительным обетованием: «И се, Я с вами во все дни до скончания века. Аминь» (Мф. 28:20).
   Эти слова не мог сказать человек, они свойственны лишь Богу.
   …Я неожиданно для самого себя распространился… Но не печалюсь. Слово Божие само всегда действенно и живо (Евр. 4:12), и «богодухновенно и полезно… для наставления в праведности, да будет совершен Божий человек…» (2 Тим. 3:16-17).
   И надеюсь, что и читателю это будет полезно… И если было интересно, или если кому покажется даже малоубедительным, то стоит глубоко, глубоко раздуматься над этим страшным фактом: Божье Слово стало скучным и малосильным… Это привело меня к новым воспоминаниям и о моем отношении к Слову Божию как в семинарии, так и в начале академии. С этого уже и начну академические воспоминания о вере.

+ + +

   В семинарии мы слышали скучные рассказы о святых отцах, учили о сочинениях их в церковной истории и истории проповеди. Но никогда и никто не брал в руки ни одной книги из их творений. Боюсь обвинять, но сомневаюсь, чтобы и сами учители интересовались ими – вне учебника… Но пока, собственно, не о них хочу говорить, а лишь об одном случайном отрывке.
   В академии (не сразу) мне пришлось читать творения св. Иоанна Златоуста, кажется, толкование на книгу Бытия. И вот в одном месте я встретил у него мысль приблизительно такую: если ты – советует он слушателям его бесед, – чего-либо не понимаешь в Писании, то не печалься об этом, а прими просто на веру, без рассуждения, ведь это же есть Божие Слово, а Бог говорит одну истину… Принимай же ее со всею несомненностью по одному тому, что она есть Слово Бога…
   Нечто подобное, хоть и в других выражениях, прочитал я тогда и, как бывший семинарист, воспитанный в идолопоклонстве уму, задумался с сомнением: да неужели сам Златоуст верит и думает так, как говорит другим? Неужели он так просто верит Слову Божию, как какая-нибудь деревенская крестьянка?
   И признаюсь: не поверил я тогда даже Златоусту… Нет, думалось, это он в педагогических целях лишь простецов убеждает так просто думать и веровать в Слово Божие, в Писание: а сам – не может так думать. Да это для него, – судил я по себе, – и невозможно. Как? Он, такой гениально-умный и ученый человек, и чтобы он так по-сельски просто веровал?! Невозможно!
   Это не вмещайтесь в мою голову…
   Увы! Я еще не был сроден ему с этой стороны, а потому и «не вмещал (Ин.16:12) его. И нескоро я мог вместить. Почему же? Этот случай дает мне возможность поднять общий вопрос о значении для живой веры Слова Божия или Священного Писания.
   Может быть, покажется некоторым странным: как это я, семинарист, да еще и верующий семинарист, так недоверчиво отнесся к словам Златоуста, а точнее, к силе Писания? Приподниму немного завесу над этой странностью – не всем, вероятно, известною.
   У нас, в духовном училище, а еще более в семинарии, установилось чрезвычайно нелепое отношение к Библии, к текстам, к Слову Божию: холодное недоверие… Еще когда мы учили Катехизис м. Филарета в школе (вещь, достойная всякого уважения для начинающих), то приводимые тексты никогда не действовали на нас убедительно. Например: Бог вездесущ. Откуда видно? И тотчас приводятся слова Псалмопевца: «Камо пойду от Духа Твоего? И от лица Твоего камо бежу? Аще взыду на небо, Ты тамо еси: аще сниду во ад, тамо еси»и т. д. и т. д. Вопрос доказан и исчерпан… Мы выучивали, отвечали. Но не убеждались. Что же это за доказательство, думалось в маленькой головке нашей. Ведь Слово Божие и Бог – это все вместе соединено… Это же верующий исповедует лишь свою веру. А мне нужно какое-то постороннее доказательство, что это действительно, объективно, верно… Как это можно было сделать? Ответ готов: умом. Вся школьная мудрость пропитана была верою в превосходство разума над верою, рационализмом, схоластическим методом доказательств предметов веры… Но ума в духовной школе не упражняли ни учителя наши, ни тем более мы, младенцы. И потому оставались мы неудовлетворенными…
   А в семинарии еще более возросло это холодное отношение к Библии. Начать с того, что мы никогда глубоко не только не чувствовали сердцем, но даже и не задумывались над самыми этими словами: слово, речь, беседа, откровение Божие… Бог говорит… Правда, что-то в 1-м классе говорил нам преподаватель Св. Писания Л. по этому поводу: о важности, о ценности, о благоговейном отношении****. и проч. Но все это летело мимо сердца нашего: не к чему было прилепиться, – не любили мы еще Слова Божия… А лишь любовью дается знание (1 Кор. 8:3). И мы очень редко, лишь в ответах, называли Писание «Словом Божиим», а большей частью говорили о Библии или о Священном Писании, или короче – о Писании. И хотя нас учили, что перед чтением «Слова Божия» нужно помолиться, перекреститься и даже поцеловать его, но никогда мы этого не делали (и не помню, чтобы делали и сами учители). Если бы они это сделали, что, собственно, было бы и верно, и прекрасно, и поучительно для нас, – то мы бы потихоньку над таким чудаком смеялись бы. А вот когда стояли в храме, и на всенощной, в чинном порядке, подходили и прикладывались к Евангелию, – то это было совершенно естественно и почтенно, и благоговейно… И слушали в церкви Евангелие с истинной верой и святым благоговением… Но на уроках было совершенно иное: учеба, что ли, но только мы не оказывали никогда почтения к Библии. Ни к ее внутреннему содержанию, ни даже по внешности. Нам в 1-м же классе семинарии раздавалось от Синода в дар по экземпляру Славянской Библии – на весь курс учения. Мы брали ее и равнодушно, с другими учебниками, клали в парты. Были, говорят, иные примеры, будто при окончании семинарии ученики со злорадством рвали Библии и разметывали по классу. Я не помню такого повального безобразия. Разве один-два из озорников, да и то в первых классах, рвали святую книгу, но другие этого не делали, а просто не интересовались. И так-то к 6-му классу у многих из нас Библии куда-то пропадали… Не знаем куда. А в последних 2 классах мы пользовались уже русско-славянским Новым Заветом.
   Но если Библия была таким же учебником, как и другие (история, алгебра, геометрия, психология и проч.), то и отношение к ней было совершенно подобным: холодным. Раз учебник, то уже неинтересно! Вот если было бы что запрещенное, недозволенное – тогда иное дело. И внутренне Библия нас никогда не захватывала. Не то, что мы не верили в содержание ее: все принимали, но ко всему относились равнодушно: создание ли мира из ничего; переход через Чермное море, чудо Ионы во чреве кита25, и проч. – всему веровали: а наука школьная еще и доказывала возможность чудес, стараясь свести на самую малость тайну чуда, но зато – объяснить по возможности более естественно, реально. Ну, кит-де, может быть, и не собственно кит с его малым горлышком, не способным будто проглотить человека*****, а китообразная акула, или вообще большая рыба, в просторечье называемая китом, и т. д. Или вода не просто расступилась на две стены: по правую и левую сторону евреев (Исх. 14:22), как это очевидно сказано в Писании, – а вот ветер согнал ее с залива в море (о ветре тоже упоминается, Исх. 14:21). Конечно, учители не отрицали слов Писания, но им все же хотелось доказать как-нибудь естественно, а не сверхъестественно. И мы, семинаристы, именно этого, умственного доказательства, хотели. А простой веры мы (вероятно, и учители) боялись – как дела если не невозможного, то малодостоверного… Так уж поставлена была вся наша школа: схоластически-рационально. Конечно, не всегда этот метод был бесплоден, – для сердца. Например, припоминаю сейчас чуть ли не единственный случай о. космологическом доказательстве бытия Божия… Я еще был мальчиком 1-го класса семинарии; со мною шел воспитанник 5-го класса, А-в, по берегу реки Цны, и почему-то заговорили о Боге: он мне рассказал (из курса философии в 4-м классе семинарии) об этом доказательстве: всему есть причина и начало, нужна она и для мира, сам он из ничего не мог явиться; следовательно – нужно было творческое действие иной Первопричины, т. е. Бога. Следовательно, Бог есть.
   И когда я услышал это, мое верующее сердечко так порадовалось и заиграло, что я чуть не видел уже Его, «Вседержителя, Творца небу и земли, видимым же всем и невидимым…» Очень радовался… Сердце мое всегда искало подкрепления в своей вере. После я узнал и о кантовском критицизме всех доказательств но тогда я рад был. И другие рациональные объяснения все же помогали держаться вере против волн сомнения и натиска неверия. Спасибо за то и семинарским наукам…
   Но, как я уже повторял, еще больше было вреда от этого умственного метода: мы приучились бояться тайн, унижали простую деревенскую веру, считали ее недостойною образованных людей нашего интеллигентного века. И потому Писание нам было неубедительно: оно не доказывало, а лишь утверждало. Мы же хотели доказательств, оправдания его со стороны. Таким образом, получалось полное извращение: Бог чрез Писание хотел открыть и утвердить истину – о мире, о человеке, истории, спасении, – чтобы люди не мучились неведением или не впадали в ложь. А мы Богу (!) не доверяли, а требовали еще подтверждения Ему… Не нелепо ли? Читал я, как некий ученый англичанин поднес своему королю большое ученое сочинение – в защиту Библии. Король принял, поблагодарил, но разумно заметил: «Я доселе думал, что все прочее нуждается в защите и доказательстве Библиею, а вы защищаете ее саму?» Король был, несомненно, и более верующим и даже более умным, но, следовательно, логичным человеком, чем ученый…
   Вот то же самое было и с нами – духовниками и особенно семинаристами. Только, к несчастью, у нас не было таких королей вокруг и не было еще своего «царя в голове» и опыта. У нас было мало еще подлинной, горячей, глубокой веры в Бога; но не хватало еще и глубины ума, чтобы понять действительную важность и чрезвычайное значение для истины Слова Божия.
   Вот почему я не поверил и святому гениальному Златоусту, его искренней простоте. Но, с другой стороны, не мог я заподозрить его и во лжи, хотя бы и благонамеренной, ради «малых сих»: это не мирилось со святостью его лика и с искренностью тона. И я так и остался в раздумье, а больше не верил ему… Чего сам не переживешь, тому и в других не веришь! (все по тому же закону познания – сродству).
   Я много раз замечал, как неверующие люди не верили моей искренности в вере. А я не мог понять: как было можно, например, не читать Горького и даже не интересоваться вообще литературой? И когда я от одного ученейшего богослова услышал об этом – то искренно … пожалел его: какой он необразованный! И как многого лишается!
   Все мы меряем – по себе, по своей мерке… И я – долгое еще время – продолжал оставаться при семинарской урезанной одежке: не придавал силы Писанию. Я предпочитал ему – науку, ум, доказательства…
   Но постепенно, в течение, может быть, двух лет, я вырос и разобрался в совершенной искренности Златоуста и абсолютной верности его совета… Это продолжало уясняться мне и после; и теперь я сведу воедино свои опыты о Писании, точнее и лучше, – о святом Слове Божием, чтобы поделиться и с вами.
   Да, мы, семинаристы, глубочайшим образом были не правы в своем отношении к нему, как со стороны веры, так и со стороны разума. Это теперь мне очень ясно представляется и легко доказать. Со стороны веры – проще всего. Если я – верующий (а мы были верующими, только не глубоко, не живо), то для меня Библия есть Слово Божие, т. е. через него говорит Сам Бог, Дух Божий. «Все Писание богодухновенно» (2 Тим. 3:16). Так как же я могу не принимать его? Как могу сомневаться? Как могу еще ему искать в чем-либо низшем опору? – Совершенно очевидная нелепость! Так почему же мы не видели ее тогда? Потому что недостаточно веровали, слабо веровали, не живо веровали… Вера была по преданию больше… А еще и потому, что были вот заражены чрез меру школьной верой в ум, – как и все интеллигенты этого периода (XIX века, особенно второй его половины).
   Но потом я подошел к вопросу о Слове Божием – от разума. Это было уже после, когда я постепенно выяснил себе основы религиозной и всякой иной гносеологии (теории познания). Тогда я увидел совершенную – до самоочевидности – несостоятельность ума в области предметов веры, полную непригодность, неприложимость, даже противозаконность его в несвойственной ему сфере мира сверхъестественного… Я, к счастью моему, совершенно разочаровался в самодержавии ума и знания; разбил этого идола вдребезги и выбросил за борт души своей и своего же ума: умом я освободился от мнимых цепей ума. И какую я получил от этого свободу! Но об этом речь впереди… Пока же приложу эти выводы к Слову Божию… Когда я разбил цепи ума, одновременно я понял (постепенно, конечно), что для подкрепления основ и частных истин веры мне нужен не ум неспособный, а самооткровение того мира. Я уже знал, что путь всякого познания – непосредственное откровение самого бытия познающему, точнее – воспринимающему субъекту. И этот же путь единственно приложим и в религиозном познании: Бог, Его истины открываются Им Самим… Иначе не может быть. Это есть так – по целому ряду соображений. Это самоочевидно. А если бы и не было еще очевидно, то должно быть пока принято по доверию к достоверному свидетелю истины: Богу. Другой основы истины нет. Так разум же привел меня и к вере: а себя он отвел как несостоятельного тут учителя… Подробнее изложу мысли после. И я внутренне – и по вере, и от ума – понял Златоустов совет о простоте восприятия Писания… И мало-помалу твердо стал на эту почву и стою на ней доселе… Правда, у меня уже получилось это теперь не совсем просто: нужно было пройти немалую школу борьбы философской против же философии, понять и одолеть фальшивый путь рационализма, воротиться к познанию исключительной важности откровения; нужно было вырастать и в вере; нужно, – кратко говоря, – воротиться снова к простоте веры. Но эта новая простота уже была не прежняя, детская, простота по традиции, и даже не от сердечного влечения собственной моей души к нерассуждающей вере – нет, новая простота прошла чрез испытательный огонь знания, через иной опыт в духовной жизни; и потому можно сказать, что она есть сознательная простота, осознанная, оправданная… И теперь она – прочнее чем неискушенная, детская простота. Я теперь уже не боюсь ни тайн, ни чудес, не ищу ветра для стен воды, ни китообразной акулы для Ионы. Я верю Писанию так, как оно есть, ибо оно есть СЛОВО, ОТКРОВЕНИЕ САМОГО БОГА! А я верю в Бога… Почему я верю – и как именно верю – это уже иной вопрос; о нем дальше. Но я верю. Верю – ну хотя бы потому, что иного фундамента для истины у меня не существует – после раздробления ума. Но есть еще и другие основания к этому. И я становлюсь на фундамент Писания, опираюсь на Слово Божие. Оно для меня стало авторитетом. И теперь я вот как поступаю. Когда перед моим сознанием станет какой-нибудь непостижимый для ума вопрос – я обращаюсь к Божьему откровению и смотрю: что оно, что САМ БОГ говорит? И хотя бы я абсолютно ничего не понимал умом, – теперь меня эти непонимания ни в малейшей степени не беспокоят, как было в семинарии; даже я рад этой непостижимости: так должно именно быть для ума, хотя бы это противоречило – как неверно говорят о различии, о противоположности, но не о противоречии разных миров – моему уму; я спокойно читаю Слово Божие и сказанное принимаю совершенно мирно и убедительно: САМ БОГ СКАЗАЛ! ЧЕГО БОЛЬШЕ? ЧЕГО ПРЕКРАСНЕЕ? ЧЕГО ДОКАЗАТЕЛЬНЕЕ? – Возьму я совершение Таинства Евхаристии… Страшно для ума и подумать: хлеб и вино претворяются в Тело и Кровь Христовы… Уже это теперь не хлеб и не вино, а САМ ХРИСТОС ЖИВОЙ! Сам Богочеловек, Бог!..
   Я лично слышал, как неверующий собеседник с нескрываемой улыбкой всепонимающего человека сказал мне, что он не только сам не верит этому, но и уверен, что и я, как образованный интеллигент, тоже не верю в эту невозможную вещь и обманываю других, будто верю… Я совершенно прекрасно понимал все его неверие: оно мне было давно знакомо. Но он не мог понять меня, ибо мой опыт веры и знания ему не был еще доступен. Я ему заявил и заявляю, что я совершенно верую в непреложность истины пресуществления хлеба и вина в Тело и Кровь…
   Но неужели же мой ум не разочаровывался этим очевидным недоумением и не смущался сомнением: как это все может быть? – О, очень много раз! Не всегда и от веры приходили. Они очень разнообразны. Но сейчас, при речи о Писании, я укажу лишь на одно из них. Почему я верую в это? Это совершенно категорически и многократно утверждал Сам Господь Иисус Христос, Сама Истина («Аз есмь… Истина»Ин. 14:6): «Приимите, ядите: сие есть Тело Мое… Пейте из нее (чаши) все, ибо сие есть Кровь Моя…» (Мф. 26:26-28). «Ядущий Мою Плоть и пиющий Мою Кровь пребывает во Мне» (Ин. 6:56)… Этим соблазнились плотские умом иудеи и даже некоторые из учеников Иисусовых – и совсем отошли. Но Он их не остановил, не сказал, что они напрасно поняли Его просто, а не символически. Наоборот, Он даже и к двенадцати обратился: «Не хотите ли и вы отойти?» – так спрашивает уверенная в себе, не боящаяся слабости человеческой Истина!.. И двенадцать не отошли. Петр говорит: «Господи! К кому нам идти?» – Некуда! Воистину больше не к кому. А к Тебе можно и должно, ибо Один «Ты имеешь глаголы вечной жизни» – и спасительной, и несомненной, истинной (Ин. 6:67-69). Так и я… Вопрос опять другой: почему именно я верую в Господа Иисуса Христа и, следовательно, в Его Евангелие… Об этом расскажу дальше. Но уж если я верую в Него, то принимаю Его Слова, Его откровения как нерушимо достоверные: Бог сказал! Конец всяким вопросам! Так есть! Такова истина! И я принимаю во всей полноте и глубине Тайну для ума, но истину для души – о Теле и Крови!..
   И не всегда эти вопросы возникают. Хотя, как известно, мы не вольны в логических ассоциациях идей; и они могут приходить вопреки даже желаниям нашим; но все же обходится и без вопросов. А если и приходят – то отодвинешь их рукою всей предыдущей веры, ума и опыта – спокойно и твердо совершаешь дальше таинство…
   Есть и другие основы для этой моей веры (авторитет Церкви, Отцов, опыты святых, даже и умственные некоторые вспомогательные подпорочки); но одно из крепчайших оснований – Откровение Слова Божия, Слова Самого Бога: «Рече и бысть!» Рече и есть!
   Или возьму другой пример.
   Бог есть Пресвятая Троица. Пока это хоть в малой степени не откроется духу нашему, то для плотского ума эта истина представляется не только непостижимою, но даже будто бы и неприемлемою, тоже противоречащею законам ума: 3 и 1? Невозможно. Но моя гносеология давно мне математически доказала, что наш умишко не смеет даже и заикаться вообще о какой-либо невозможности в мирах иных… Это уже – конечный для него пункт! Правда, ему (и мне) непостижимо. Несомненно! Но и только. Не больше! Ни одного шага дальше. Не понимаю, – вот это правильно и смиренно-логично. И я не понимаю умом. Но пока (до опыта «лицем к лицу» – 1 Кор. 13:12) принимаю… На каком основании? Открыто, сказано, дано! Хотя бы вот это одно: учите и крестите «во имя Отца и Сына и Святого Духа»! (Мф.28:19). Все равны, а «имя» одно.
   И довольно, довольно! С избытком! Не дерзаю даже и пытать тайну: «Не терпит тайна испытания», – говорится в церковной стихире… И мой ум знает это точно, ясно, даже по философским выводам. А сердце мое и вовсе не любит пытать: это даже для веры и по опыту – дерзко, грешно… Не говорю уже опять: и противоумно (безумец рече в сердце своем…). И верую, верую во Отца и Сына и Святого Духа, верую и исповедую! Откровение дано – не есть – так же и в непостижимое воплощение Сына Божия. Так же и в Благодать Святого Духа. В будущую загробную жизнь. В таинства. В Церковь. Все стоит на фундаменте Писания, на несомненном Слове Божием: Бог сказал! И я стал читать Слово Его – не по-семинаристски, а по-христиански.
   А тут на помощь пришла уже опытная сила действия самого Слова Божия. Доселе оно было преимущественно как бы внешним авторитетом для меня: веруя в Бога, я тем самым побуждался принимать и Его слово… Но постепенно и многократно, тысячи раз, истинность Писания, и в особенности Евангелия, стала проявляться мне изнутри его самого. Я это поясню. Есть два главных пути действия слова Божия: один – естественный, а другой – сверхъестественный, один – более или менее обычно-сердечный, рассудочный, другой – духовный, таинственный, благодатный. Можно добавить и третий, дополнительный, историко-критический… И все они – научны – только по-разному… Объясню.
   Начну с последнего. Многие исследователи и защитники Евангелий старались выяснить: на чем основывается достоверность этих источников нашей веры? И ответов было много – чуть не с самого появления Евангелия и посланий – и до наших дней. Есть целый ряд брошюр, в коих собран этот материал. Я не буду сейчас подробно останавливаться на нем. Упомяну лишь, для примера, интересное предисловие светского писателя, адвоката СПб Б. Гладкова26. В предисловии к своему толкованию Евангелия он сообщает из своей автобиографии, что был, как и многие из его товарищей и современников, неверующим, мучился неудовлетворенностью, удивлялся миру душевному у христиан – и заинтересовался, на чем же он у них покоится? – На вере во Христа Спасителя. А на чем стоит их вера? – На Евангелии прежде всего. Каков же источник достоверности его? Несомненно ли оно? – И он решил обследовать вопрос историко-критически: давно ли и несомненно ли записаны Евангелия. И оказалось, что есть исторические свидетельства еще от первого века, а уже о втором веке и говорить не приходится, – из коих ясно становится, что Евангелия были весьма близки к самим событиям их; еще живы были свидетели или, по крайней мере, слушатели очевидцев Христа.. И Гладков принял Евангелия и с ними и веру во Христа… Очень интересное и поучительное для начинающих предисловие… О. Иоанн Кронштадтский очень одобрял печатание этой книги.
   Есть и другие подобные брошюры… Но я не очень ценю этот метод – хотя и признаю его относительную ценность, особенно для людей, еще не оторвавшихся от поклонения уму и науке; а мне теперь это представляется довольно скучным. Я читал этот материал без сердечного трепета; может быть, в семинарии читал бы с удовлетворением, но тогда я еще верил в ум.
   Поэтому для меня более убедительным представляется несколько иного плана метод: внутренней достоверности Евангелия.
   Я это давно узрел – и доселе постоянно переживаю. Но расскажу сначала о постороннем свидетеле. У меня есть друг, христианин из евреев, ученейший философ мирового масштаба, профессор университета Ф27. Я однажды спросил его, каким образом он, еврей, очень ученый человек, пришел к христианской вере? И притом искренно, никем не принуждаемый… Да еще и после того, как прожил со своей женой-христианкой 13 лет в еврействе, точнее, в интеллигентском индифферентизме. И он мне написал, что его привело к вере Евангелие… Чем же именно? – Своею внутренней достоверностью… То есть ему, как очень умному, непредубежденному и искреннему человеку, при чтениях Евангелий стало простой очевидностью, что написано оно очевидцами, совершенно искренними людьми; что это не поэтическое легендарное сочинение, а бесхитростные записи «о совершенно известных между нами событиях» (Лк. 1:1).
   Как философ, он не боялся – подобно другим недорослям мысли – ни чудес, ни некоторых мелких разночтений между четырьмя евангелистами: не все было и просто, и понятно. Но все это меркло пред очевидною несомненностью реальных фактов. И оставалось одно из двух: или упорно, вопреки своей же совести и уму, не верить, или наоборот, принять факты, т. е., как говорится, поверить; хотя здесь для ученого ума, собственно, и не нужно было веры, как «уверенности «в невидимом» (Евр. 11:1), а простое приятие увиденного другими, но достоверными, «бывшими с самого начала очевидцами и служителями Слова» (Лк. 1:2). Он не стал упорствовать: ему, как умному и искреннему человеку, это было бы невыносимо. И крестился… К радости, конечно, семьи, которая никогда не смела «ученого учить…» Интересно, однако, что потом он все же поддался налетам сомнений – притом совсем логически неоправданным – это весьма показательно: тут мы стоим уже перед другим способом утверждения веры – благодатно-опытным и, следовательно, этот естественный путь принятия веры – по доверию к достоверным свидетелям и по принудительной достоверности событий – еще не решает всего дела. И понятно: пока сам человек не воспримет чего-либо лично, непосредственно, до тех пор нам чужие свидетельства представляются полумертвым чужим капиталом, которым мы лишь временно пользовались. И совсем уже иное дело, когда те же самые достоверные свидетельства ложатся под готовую уже веру (будь она традиционная детская или же уже и опытная, своя), тогда и чужие сообщения будут радостно восприниматься, как и наши собственные. Однако и без нашей веры несомненная внутренняя достоверность Евангелий приводила не только ученого философа, но и миллионы других людей к вере.
   Раскрою эту достоверность на нескольких примерах – хотя, собственно, все Евангелие совершенно очевидно, как просто рассказанное всякое историческое событие. Этим характером простоты записей особенно отличается Евангелие от Марка, потому что оно записано со слов простейшего рыболова Петра его учеником Марком. Другие евангелисты: Матфей (б. чиновник таможенных пошлин – мытарь), Лука (бывший образованным врачом и писателем) и Иоанн (тоже хоть и из рыбаков, но постепенно дошедший до высоты созерцаний) – были более, так сказать, культурными и уже имели, каждый по-своему, планы и особые задачи при написании своих Евангелий. А Петр, без всяких систем, рассказывал главные события из жизни Господа его. Верующий попросил Марка записать это; и тот постарался – богомудро! – запечатлеть бесхитростно и буквально. Все это очевидно всякому непредубежденному читателю. И я бы советовал каждому проверить опытно: взять сейчас это Евангелие и почитать, где угодно. Ну, например: о призвании апостолов (Мк.1:16 и далее), о исцелении тещи Петровой, о принесении к Иисусу Христу «при наступлении же вечера, когда заходило солнце» (Мк.1:32), «больных и бесноватых» и проч. и проч…
   Свидетельствую, что я, тысячи раз читая Евангелие – особенно от Марка, – видел, могу сказать, те события, которые совершались на этой Святой земле… И просто не оставалось никакого сомнения в несомненной достоверности всего описанного; и если бы я не принимал его, то я должен бы был или с ума сойти, или говорить против очевидного. А особенно меня всегда и доселе радовали и укрепляли тысячи деталей, разбросанных тут и там по всем Евангелиям. Об этом у меня уже написана специальная небольшая рукопись (она – у Ш.); «Подробности Евангельских событий»: там собрано довольно фактов. Но чтобы сейчас не отсылать моих читателей к этому неизвестному им источнику и опасаясь, что и сами они поленятся раскрыть Евангелие и почитать его хотя бы 10–15 минут, и чтобы для этих заметок тут же дать и живые иллюстрации изложенных выше мыслей, посвящу с радостью несколько страничек ярким примерам внутренней достоверности… Мне и самому приятно наслаждаться зрением Христа…
   Притом я буду отмечать особенно то, что иногда проходит мимо нашего внимания. Господь, Сын Божий, Богочеловек вчера день провел с учениками, вечером «исцелил многих, страдавших различными болезнями; изгнал многих бесов» (Мк. 1:34), разумеется, устал, как человек, устали и апостолы с Ним. Наступила ночь; все уснули где-нибудь в гостеприимной хижине.
   Утомленные ученики, до этого еще уставшие и от рыбной ловли, крепко спали. И не слышали, что сделал Иисус. А Он, пока все так сладко отдыхали, – «утром, встав весьма рано», – когда еще было темно, вероятно, «вышел»незаметно, чтобы не потревожить усталых сотрудников своих и чтобы остаться одному: «и удалился в пустынное место, и там молился:» (Мк. 1:35). Проснулись потом и ученики. Стали искать Его. Утром же скоро собрался, конечно, народ, который вчера видел воочию столько благодетельных чудес, спрашивают: Где Он? «Симон и бывшие с Ним» нашли все-таки Его и «говорят Ему: все ищут Тебя» (Мк. 1:36, 37).
   Ну смотрите: какая живая, очевидная картина? Или еще. «Поднялась великая буря; волны били в лодку, так что она уже наполнялась водою. А Он спал». Где? – «На корме», и притом «на возглавии». Что-то подложили Ему под главу Его Божественную, Богочеловеческую… Испуганные ученики не спали. Будят Его. И встав, Он запретил ветру и сказал морю: «Умолкни, перестань!» И о, чудо чудное: «Ветер утих, и сделалась великая тишина…» И это сразу – что совершенно противоестественно: волны на озере бьют еще часами так называемою «мертвою зыбью» после прекращения бури (Мк.4:37-39).
   Еще раньше я писал уже о воскрешенной 12-летней девочке, дочери Иаира, как она «начала ходить» по комнате (5 глава) – подробность сохранена лишь у ев. Марка.
   Вот еще потрясающее чудо насыщения пятью хлебами пяти тысяч человек, не считая женщин и детей… Значит, было около семи-восьми тысяч, вероятно. Так интересовался еврейский, еще тогда Богоизбранный, Израиль. Так ли ныне?
   Господь «повелел… рассадить всех отделениями на зеленой траве. И сели рядами, по сто и по пятидесяти» (Мк.6:39-40)… «И чудо совершилось воочию. И набрали кусков хлеба и остатков от рыб двенадцать полных коробов» (Мк.6:43).
   Признаюсь, я беспокоился еще в духовной школе, когда на литиях слышал все эти слова при благословении кругленьких, чистых белых хлебцев: «Господи Иисусе Христе, Боже наш благословивый» в оно время «пять хлебов и пять тысяч насытивый, Сам благослови» и ныне, здесь, сейчас, Сам благослови «и хлебы… сия и умножи» их: неужели же все это было на самом деле? Пять хлебов на пять тысяч? О, как мне хотелось, трепетно хотелось, чтобы это было, было! А умик все боялся, боялся чудес… И беспокоился я за освящение хлебцев. И много после, когда я стал верить Слову Божию просто и твердо, я уже и сам произносил эти святые слова со спокойной решимостью; ибо уже знал, исторически достоверно знал: это было! Ибо было «на зеленой траве…» И сидели они рядами… И «двенадцать полных коробов» понесли потом… А в другой раз, когда «было около четырех тысяч», насытились семью хлебами и набрали шесть корзин (Мк.8), то Он велел «возлечь на землю» (Мк.8:6). Про «зеленую траву» уже не упомянуто: значит, тут была обычная сухая палестинская почва; а там была, вероятно, низменность, на которой зелень еще не была выжжена южным солнцем, что и обратило внимание наблюдательного местного жителя – рыболова.
   Вот и вход в Иерусалим готовится. Спаситель послал 2 за ослом. «Они пошли, и нашли молодого осла…» Где же? В каком положении? – «привязанного у ворот на улице». Целая картина: ворота, улица, привязан… «И отвязали его»(Мк.11… Допрос на суде… Сначала, когда на Господа лжесвидетельствовали, «Он молчал и не отвечал ничего»: и без того все понимали, что недостаточно улик для убийства по закону. Тогда первосвященник спросил прямо: «Ты ли Христос, Сын Благословенного?» то есть – Бога? Христос сказал: «Я» (Мк.14:61-62). «Тогда первосвященник, разодрав одежды свои, сказал: на что еще нам свидетелей? Вы слышали богохульство; как вам кажется? Они же все признали Его повинным смерти» (Мк.14:63-65) Осудили Господа за то, что Он Сам сказал о Себе истину: «Я – Сын Божий…» Мироносицы увидели в пустом гробе ангела, юношу, сидящего на правой стороне, облеченного в белую одежду, и ужаснулись. Услышавши от него о воскресении Господа, «выйдя, побежали», – ну конечно, побежали! – «от гроба; их объял трепет и ужас…» А дальше? «И никому ничего не сказали, потому что боялись» (Мк.16:5, 8)… Боже! Как это все очевидно, понятно и уму, и сердцу ясно… Воистину – несомненно внутренне достоверно! И только заранее предубежденная душа или злоупорствующая способна отрицать наглядные факты.
   А мы радуемся. Мы через эту достоверность растем от веры в веру.
   И сколько было случаев, что я, совершенно неожиданно, при чтении Евангелий, а особенно в храме на литургиях, вдруг узревал такую самомалейшую подробность, которая дотоле и в мысль не приходила. Вот еще два-три маленьких примера… Идут в Иерусалим. «Иисус шел впереди их, а они ужасались и, следуя за Ним, были в страхе». Потом Он, видимо, остановился и, «подозвав двенадцать, опять начал им говорить о том, что будет с Ним»(Мк.10:32).
   При выходе их из Иерихона Вартимей «слепой сидел у дороги». Стал просить исцелить его. «Иисус остановился». Стал… Ждет… «Велел его позвать. Зовут слепого и говорят (неизвестно кто; передавали по толпе) ему: не бойся, вставай, зовет тебя…» Даже не сказано кто, а просто «зовет тебя…» Что же слепец? – «Он сбросил с себя верхнюю одежду, встал и пришел (а не побежал, куда же бежать слепцу-то?) к Иисусу». И прозрел (Мк.10:46-52). Зачем «сбросил одежду»? Не знаю. И сейчас не понимаю. Подробность совершенно не необходимая. Наоборот даже: уж если «зовет», так тут не об одежде думать, а иди скорее. А он сбросил. Может быть, вы, читатель, что-нибудь примыслите? Интересно… Да, все это было, было, было…
   Ну, и последняя деталь. Про петуха. Только сам Петр знал детали этого страшного для него предательства и, конечно, помнил их: ему ли забыть это? Другие евангелисты (Мф. 26Лк. 22Ин. 18) говорят лишь об одном пении петуха. А Петр (у Марка) – о двух. Он проник при помощи Иоанна, «который был знаком первосвященнику» (Ин. 18:16), уже во внутренний двор и грелся с другими у костра. Ночь выдалась холодная. «Одна из служанок, всмотревшись в него», признала его: «И ты был с Иисусом…»
   Видно, по любопытству ходила не раз смотреть на Чудотворца: прислуги от господ много знают… «Но он отрекся: не знаю» и не понимаю… Однако оробел. И как только прислуга ушла, он незаметно вышел вон на передний двор. Две ограды было.
«И запел петух…» Были первые петухи… часов 9 вечера. Но служанка, видно, беспокойная была особа и заразилась от хозяев враждой к Иисусу и ученикам, вышла-таки вторично. Не нашла Петра на первом дворе, может быть, спросила у других, где он, и вышла на внешний двор, «увидевши его опять, начала говорить стоявшим тут: этот из них…» Ах, как это все правдоподобно для женщины. Видите?! «Он опять отрекся…» Служанка ушла… «Спустя немного», уже приближалось время к полуночи, «стоявшие тут стали» снова допрашивать его: «точно ты из них. Он же начал клясться и божиться: не знаю Человека сего. Тогда петух запел во второй раз». Было время вторых петухов, как у нас говорили на селе. «И вспомнил Петр слово, сказанное ему Иисусом (Мк. 14:72): прежде нежели петух пропоет дважды, трижды отречешься от Меня» (Мк. 14:30)… Сбылось… Другие евангелисты о первых петухах не упомянули. А Петр-то помнил хорошо… «И начал плакать»(Мк.14:66-72Ев. Матфей добавляет: «горько…» Сам отрекавшийся не осмелился добавить этого слова: не смиренно было бы ему самому упоминать об этом… И вышел со двора… Куда он пошел потом со своими слезами? Что переживала его горячая душа, только что, три-четыре часа назад, обещавшая: «если и все соблазнятся, но не я»?! (Мк.14:29) Неизвестно это… Я думаю, долго он бродил по темным улицам сонного Иерусалима и плакал… и плакал… и плакал…
   Да и как не плакать?! А к утру уже пришел туда, где обычно собирались и ночевали апостолы. И заснул тяжелым сном. Но ненадолго. Утром, вероятно, молчал. Душа его истерзалась: отрекся!.. Трижды отрекся… И продолжал плакать…

+ + +

   …Почувствовали ли, увидели ли с несомненностью теперь, как правдоподобны, достоверны – по самому своему внутреннему содержанию, по простому духу повествователей, по бесчисленным реальным подробностям, как очевидны Евангелия?!
   И тут даже нет ничего сверхъестественного, мистического, таинственного; наоборот, и уму, наблюдению, интеллектуальному чутью, если хотите, внутренне-научно, истина встает в несомненном виде. А потому, если я прежде говорил, что уму совершенно недоступны религиозные сверхъестественные предметы, то я разумел самую сущность, а не бытие их; она вне и выше рассудка: Бог, Троица, воплощение, Благодать, другой мир – непостижимы уму. Но во Христе Богочеловеке Его естественная сторона, человеческая, совершенно подобная нашей природе, и должна быть доступна и восприятию и пониманию (опять-таки по закону сродства общей нашей природы), – и была понятною. И тут уму нашему вполне прилично и даже обязательно искать достоверности самыми естественными способами: соображениями, психологическими сравнениями, чутьем истины и т. д.
   И ученый философ Ф., когда стал читать Евангелие, без всякого труда умом дошел до очевидности событий. И уверовал.
   И я, по своему опыту, весьма советую читать Евангелие, когда нам захочется укрепить свою веру, порадоваться в ней или когда найдет сомнение какое: никакие академии, никакие историко-критические исследования, никакие логические доказательства не могут дать столько, сколько самое простое чтение Евангелий… Это – опыт… И понимаешь, почему св. Серафим28 еженедельно прочитывал всех евангелистов; почему миссия начинается с самого обыкновенного рассказа об евангельских событиях: почему Библию, а особенно Новый Завет, издают на всех языках в миллионах экземпляров и читают ее в мире больше всех других книг. Ничто так не приподнимает завесу над тайной того мира; ничто не открывает так наглядно реальность, истинность, объективность сверхъестественного бытия, как именно откровение.
   И если мы по лени своей не можем читать по целому евангелисту в день, то хоть бы уделяли этому каких-нибудь 3–5 минут. Иногда и этого довольно. Вдруг неожиданно найдешь новую жемчужину или просто подновишь душу уже известными, но тускнеющими от времени фактами… И снова заиграет сердце; и оживится вера, точно зелень, вспрыснутая утренней росой…
   В крайнем случае, читайте хоть при сомнениях, при ослаблении веры, при скорбях; и найдете и истину, и утешение.
«Исследуйте Писания», – заповедал Сам Христос иудеям, – «а они свидетельствуют о Мне» (Ин. 5:39). «Ты из детства знаешь священные писания, которые могут умудрить тебя во спасение верою во Христа Иисуса», – говорит ап. Павел Тимофею (2 Тим. 3:15).
   И читать нужно просто, с открытым сердцем, непредубежденным умом. И тогда не нужно даже искать доказательств, а только читать просто. И истина сама засияет изнутри. Лик Христа проявится воочию… И сколько было таких примеров…

+ + +

   Но вот что иногда приходилось замечать и от других слышать: одно и то же Евангелие в один раз заиграет такою живою радугою цветов, так сильно и убедительно раскроет истину, а в другое время все в нем представляется точно мертвым, холодным, бездейственным. И те же самые подробности событий, совершенно неопровержимые и достоверные для ума, на этот раз не производят впечатления. Вон и профессор Ф. писал мне об этом относительно себя. И семинаристы читали и учили, а все знания ложились лишь холодным пластом на память, но не проникали в сердце… И наоборот, иной раз все существо твое задрожит, затрепещет от двух-трех прочитанных слов, особенно в храме.
«И вот, женщина того города, которая была грешница, узнав, что Он возлежит в доме фарисея, принесла алавастровый сосуд с миром и, став позади(впереди Его был стол, вокруг которого возлежали гости, – митр. Вениамин) у ног Его и плача, начала обливать ноги Его слезами и отирать волосами головы своей, и целовала ноги Его, и мазала миром» (Лк. 7:37-38).
   Какое сердце грешника не стало бы рядом с этой счастливой женщиной (и не назвал ее Господь блудницей, а «сия женщина», почтенное имя (Лк. 7:44)… И сколько в мире слез пролито за 2000 лет над нею и с нею…
   Отчего же такая разница бывает? Я уже заметил, что не нужно при чтении Евангелий задаваться какими-либо необычными, хотя бы и приличными целями, например, собирать материал для будущей проповеди, отмечать важные места для сочинения, стараться запомнить наизусть, превращать в материал для уроков, лекций и т. п. Все это чрезвычайно вредит действию духа евангельского, отгоняет его. Помню, например, как я, будучи уже преподавателем в академии, читал в келии Евангелия… Было светло на душе, интересно и живо для ума… Но вот я решил сочетать и другую задачу: отмечать для моих работ некоторые места о Царстве Божием… И только я начал заниматься этим прикладным делом, мгновенно свет евангельский потух. Я пробовал повторять, гнаться за двумя целями и на другой день, и на третий. Увы! Бесплодно. Евангелие было мертво… И пришлось отказаться от второй задачи, а, попросив у Господа прощения, я смирился и начал читать по-прежнему, для спасения души… И мертвец ожил…
   Тут мы имеем дело с религиозным законом: благодать Божия или Бог, не попускают человеку использовать их не для Божественных целей, а для посторонних, земных. Это, в сущности, иудейский материалистический подход к Богу, Спасителю: ищете Меня, потому что «ели хлебы», – а не Меня Самого любите… И тогда Господь скрывает лицо Свое… «Он же прошел через толпу и скрылся». Бог, благодать, Спаситель – не могут быть служебными, рабскими инструментами в руках твари Своей: Бог есть Господь, Господин всех, а не орудие у них. Иначе тут совершается грех против 3-й заповеди: «не приемли имени Господа Бога Твоего всуе». Это – понятно.
   Но вот иногда и не задается человек прикладными целями, читает просто, – а Слово Божие бледно для него. И наоборот: когда и не ожидает, вдруг оно загорится внутренним светом и заживет, и оживит… И бывает тогда оно столь неотразимо убедительным, что никакое сомнение даже и немыслимо: истина стоит в сердце и уме – с абсолютной достоверностью и силой.
   Я объясняю себе это третьим путем (или методом доказательства) действительности Слова Божия: благодатью. Слово Божие – есть Бог говорящий. Во Слове Божием сокрыта сила Божественной благодати. И она, как и все Божие, не подлежит принудительным законам действия. В ее воле или проявлять себя, или не открывать, или скрывать. И тогда никакие естественные условия наши – ни историко-критические выкладки, ни факты внутренне-убедительной достоверности – не помогут нам. Наоборот, могут даже препятствовать силе света истины, ибо мы хотим насильно, своими низшими силами, подчинить себе высшую Силу: а это для нас и непосильно. Это может грозить нам опасностью впасть в магию. Благодать уходит. А когда она уходит, то одна внешняя оболочка истины, слова остаются бессильными и бездейственными. Или иначе: сила-то остается в слове, но от нас (или от меня одного, а не от всех) она удерживается в действии. И обратно: когда Бог Сам благоволит, то и из простых слов засияет свет жизни. Кратко сказать: истина, Дух Святой, Христос – сокровенны в Писании, в Своем Слове, Сами открываются человеку. Сами дают свой благодатный свет: и уже в этом их свете нам начинает сиять свет Писания. Я уже приводил сравнение: солнце озаряет тьму ночную, и все видно. В электрических проводах энергия есть, но если она закрыта, ничего не видно; «пустили свет», и все озарилось.
   Вот почему чтение Евангелий в храме обставлено благоговейнейшими приготовлениями: Вонмем… Премудрость!.. Послушаем Святого Евангелия… Мир всем… Вонмем. Евангелие в чудных обложках. На высоком столе. Со свечами впереди. При чтении испрашивается особое благословение на чтение; а он29, рассказывал про своего товарища по академической скамье Н.: он потерял веру. Страдая неверием, он пришел с горем к Е. Ф., о вере которого ему было хорошо известно. Просит совета, что делать, чтобы воротилась вера. Е. Ф. дал ему, по-видимому, очень уж простой ответ: – Читай Евангелие.
   Тот недоверчиво стал возражать, что он и без того знает его почти на память и что из этого ничего не выйдет.
   Но товарищ все же, хоть для опыта, продолжал советовать сделать пробу; только велел читать совсем просто. Наконец, тот согласился. Было лето. Сомневавшийся занимал довольно высокое место чиновника; и на вакации уезжал в Финляндию. Так было и в этот раз… Пришла осень. Чиновник снова посетил друга, Е. Ф. И с радостью заявил, что вера воротилась: на вакациях он читал Евангелие… Другой случай. Я был на одном обеде молодежи в Чехии. Один из студентов поделился, как он, прежний безбожник, обрел снова веру. – Оказывается, он читал Св. Писание; но сначала было и неинтересно, и бесплодно. А потом дошел он до истории обращения Савла. И ему до такой степени несомненным, очевидным, достоверным представился факт этого чудесного явления Христа гонителю: весь разговор, потом слепота, встреча Анании, вера, крещение, прозрение, – что в нем снова загорелась потухшая вера. А сколько поразительных случаев рассказывается в житиях святых: обращение преподобной мученицы Евдокии, уход Антония в пустыню, обращения Владимира Святого и прочие, и прочие. Да можно сказать, вся миссия есть результат действия устного или письменного Слова Божия… Вот и здесь, в Америке, апостол – алеутов, потом в Сибири – якутов, коряков и других язычников – еп. Иннокентий (Вениаминов)30 сначала учил устно; но скоро начинал переводить Евангелие на местные языки. Царство ему небесное! Вечная память!

+ + +

   «Слово БОЖИЕ», однако, не в одном лишь Писании вмещается; оно выражается и в других видах откровения, я разумею: жития святых, творения святых отцов, постановления Соборов, богослужебные книги.
   Это все православная душа принимает, высоко чтит и из всего извлекает пользу и укрепление веры. Да и как иначе?
   Что такое, например, жития святых? Можно и должно сказать, что это – жизнь Церкви. В ее светлых, положительных проявлениях. Это – истинная история Церкви… У нас вот учат в истории о ересях и борьбе с ними. И иной раз получается впечатление, что история ее главным образом в этих столкновениях и состояла. Но ведь это не так. Ереси – вне Церкви; ереси – около и против Церкви. А ее жизнь – это благодатная река, по которой плывут спасающиеся: мученики, пустынники, святители, благочестивые князья, смиренные семейные подвижники…
   Конечно, с борьбой это все связано. Но течет светлая, святая, спасающая Божия река (Ин. 7:38, 39).
   И началась она с Христа и его апостолов… И впервые рассказана эта история в книге Деяний апостольских. Какая замечательная эта книга! Это дневник первохристианства. И какая тоже очевидность! Даже еще большая, чем в Евангелии: иногда просто поражаешься обилием подробностей, точных справок о местах, временах, именах…
«Мы, – пишет св. Лука, спутник ап. Павла, – взошли на Адрамитский корабль и отправились, намереваясь плыть около Ассийских мест. С нами был Аристарх, Македонянин из Фессалоники. На другой день пристали к Сидону… Отправившись оттуда, мы приплыли в Кипр, по причине противных ветров. И, переплыв море против Киликии и Памфилии, прибыли в Миры Ликийские. Там сотник (и имя его сохранилось – Юлий) нашел Александрийский корабль, плывущий в Италию (куда и отправили Павла для суда самого Кесаря), и посадил нас на него. Медленно плавая многие дни и едва поравнявшись с Книдом… мы подплыли к Криту при Салмоне. Пробравшись же с трудом мимо него, прибыли к одному месту, называемому Хорошие Пристани, близ которого был город Ласея». Ап. Павел не советовал плыть дальше: его не послушались. «Поплыли поблизости Крита. Но скоро поднялся против него ветер бурный, называемый эвроклидон… И мы носились, отдавшись волнам. И, набежав на один островок, называемый Клавдой (никогда и слышать-то не приходилось о нем!), мы едва могли удержать лодку… На другой день… начали выбрасывать груз, а на третий мы своими руками побросали с корабля вещи. Но как многие дни не видно было ни солнца, ни звезд и продолжалась немалая буря, то наконец исчезла всякая надежда к нашему спасению» (Деян.27)… Но довольно!
   Что это? Чуть не морской дневник капитана корабля! Какой еще большей достоверности нужно!.. Чрезмерно очевидно! А если все это несомненно и ясно, то столь же несомненны и все прочие события, очевидцем или непосредственным слушателем которых был святой автор, врач Лука. Значит, и история о сошествии Св. Духа в день Пятидесятницы в виде огненных языков, и изведение ангелом Петра из тюрьмы; и обращение Савла – о чем рассказывается трижды; и восхищение ангелом ап. Филиппа: перенесенного по воздуху в Азот; и прочие и прочие чудеса и события – все равно, совершенно равно достоверно, несомненно! Несомненны и шестикратные явления Господа Иисуса Христа ап. Павлу…
   И вот еще после этого некоторые говорят: ах, как бы я хотел верить, но как это для меня трудно!
   …Прежде, в семинарии, мне еще казались такие слова правдоподобными…
   Но мало-помалу я увидел огромную неправду в них. Неверно, неверно, что верить трудно. Наоборот, очень легко верить, а вот не верить труднее. Как? Очень просто… Вот после таких достовернейших свидетельств Деяний и Евангелий, после всей этой очевидности, как же это трудно верить?! Ведь действительность стоит пред нашими очами с принудительностью… И только упорствовать не нужно… А разве трудно принять факты, как есть они? Да как же я могу не принимать их? Они же были… Вот и корабль туда и сюда плыл. И потом на мель сел. И с него стали прыгать в воду и вплавь добираться до земли. И Павел тоже. Разложили костер. Собирали дрова для него… И Павел тоже. И когда он «набрал множество (вот лишь сейчас заметил впервые эту деталь: множество, большую кучу) хвороста и клал на огонь, тогда ехидна, выйдя от жара, повисла на руке его… Но он, стряхнув змею в огонь, не потерпел никакого вреда (Деян.28). Вот и новое чудо: невредим…
   Прав Господь Иисус Христос, говоривший про евреев: «Если бы Я не сотворил между ними дел, каких никто другой не делал, то не имели бы греха»(Ин. 15:24). А теперь виноваты: видели и не приняли. И Сам Он «дивился неверию» их. Дивился и Иоанн.
   Да, неверующие виновны в неверии своем… Да! Совсем не трудно верить. Вот жить по вере нелегко: «Царствие Небесное силою берется» (Мф. 11:12). А верить? Не нужно никаких усилий: только не упорствуй… Вот, наоборот, не верить труднее… Ведь после такого сонма свидетельств Писания (а при жизни Христа – самых дел Его) нужно силою заставлять себя отвергать… Что? Факты отвергать… Белое нужно называть черным; что было, нужно отрицать… Да ведь это же несравненно труднее, чем принимать их!
   Нет, верить очень легко! И я это знаю по собственным тысячекратным ошибкам. И мне до очевидности ясными и истинными кажутся слова Господа: «если не уверуете» – то поделом «умрете во грехах ваших:» (Ин. 8:24). И еще: «Неверующий уже осужден есть», и именно по одному тому, «что не уверовал во имя Единородного Сына Божия» (Ин. 3:18). «Верующий в Него не осудится» (там же)…
   Да, Писание довлеет для веры. Но оно не закончилось, а продолжается и доселе. Книга истории Церкви, т. е. Деяния, продолжается. Достойно внимания, что из всех книг Нового Завета эта – единственная, которая не заключена никак – ни благословением, ни «аминем». Деяния останавливаются на заметке: Павел в Риме «принимал всех приходящих к нему» и учил вере в Господа Иисуса Христа «со всяким дерзновением невозбранно…»
   …И думаю: это не случайно, а промыслительно. Тогда история Церкви лишь начиналась, а продолжается она все века, до Страшного Суда.
   И жития святых, эта сущность истории Церкви, является не чем иным, как прямым и непосредственным продолжением Деяний. И потому должно читать их так же, как и Деяния…
   А в них столько исторических свидетельств, столько абсолютно достоверных фактов проявления сверхъестественного мира, что лишь необузданная дерзость наглых отрицателей может не принимать их…
   И опыт показывает, что чтение житий святых имеет огромное значение для укрепления веры. И на этих житиях – очень даже немногих по количеству (св. вмч. Варвара, Николай Чудотворец, Алексий Божий человек, Мария Египетская, Косма и Дамиан) – воспитывался в вере русский народ, вслед за греками… Тут не нужны были никакие лекции, никакие ученые и полуученые рассуждения, а самое простое чтение достоверного материала. Только. И люди жили духом святых. И проводили его в свою повседневную жизнь, в быт. И мудрые наши духовные вожди, как, например, еп. Феофан Затворник, советуют даже начинать чтения не с Писания, а именно с Житий Святых, с Четьих-Миней. Они и проще, и ближе для детской веры, и убедительнее… И все это продолжает совершаться почти до наших дней. Вот преп. Серафим Саровский жил еще почти на глазах наших дедов. И он двенадцать раз сподобился видеть Божию Матерь со святыми, а однажды и Самого Господа Иисуса Христа, за литургией. Следовательно, первое христианство и сейчас еще живо, и история Церкви продолжается. И кто хочет видеть, тот и сейчас может видеть: если не сам, то по несомненному доверию к неложному свидетельству св. Серафима, о. Иоанна Кронштадтского († 1908 г.).
   И мне известны случаи, что рассказы о последних святых и вообще о новых чудесах убеждали и некоторых слабых в вере не менее, а даже более, чем само Евангелие. Однажды мне пришлось ехать из Германии во Францию. После Аахена я оказался в одном вагоне с русской женщиной, ехавшей из Швеции в Испанию к своей сестре артистке. Она была замужем за шведом и имела двух прекрасных мальчиков. Познакомившись, она обратилась ко мне с такой просьбой:
   – Я человек верующий, но иногда меня смущают сомнения: да есть ли все это? Я и не желаю их, но они приходят. Мне бы хотелось чем-нибудь подкрепить свою веру. Не можете ли вы помочь?
   – Да ведь вы же читали Св. Евангелие?
   – Да.
   – Так какого же больше вам доказательства о том мире, как явление оттуда Самого Сына Божия, Его чудные дела и Его собственные откровения о Троице и прочем?
   – Да, – отвечала она с застенчивостью, – это верно. Но… но это все так уже давно было, что как-то холодным представляется теперь. Я хочу чего-либо нового.
   И она деликатно-виновно смущалась: она сама понимала всю несерьезность своего возражения… Мало ли что было еще и ранее христианства: Цезарь, его войны, Александр Македонский, Гомер, Сократ, Платон; но никто, решительно ни один нормальный человек не смущается отдаленностью их жизни и не сомневается в их историчности. Потому она и чувствовала себя виноватой. Но ей, как и Фоме-апостолу, хотелось не отрицать христианство и мир небесный, а, наоборот – больше убедиться в нем. И если Христос не отверг немощного Фому, а показал ему Свои язвы на руках и на ногах, то имел ли я право молчать?
   И я стал рассказывать ей о многих случаях сверхъестественных явлений, известных мне от самих причастников их, или – от очевидцев тех людей, с коими чудеса происходили… И нужно было видеть ее радость при слушании новых фактов!
   В Париже она посетила меня с друзьями своими и подарила чуть не корзину всяких дорогих фруктов в благодарность. Я бы и тут, в «Заметках», мог рассказать для примера несколько случаев, но это еще больше отвлекло бы меня от других записей. Кроме того, у меня есть особые рукописные тетради, где об этом отчасти записано («Из того мира»), хотя далеко не все… Отчасти я рассказал выше – о видении архим. Тихоном ангела. Он же рассказывал мне о необычайном явлении ему (во сне) из загробного мира девочки С. – о которой он никогда и не слыхал, а она просила молитв у него за литургией. Девочка была протестанткой… Знаю несколько случаев прозорливости: и из своей памяти (о. Никита, о. Исидор)31, и по рассказам других (о явлении Божией Матери в Уфе брошенным материю сиротам), и слышал, и другие передавали, как бесы совершенно явно проявляли свое присутствие о. Ф-ну, о. Макарию в присутствии доктора Пирогова). А сколько чудесных случаев явлений и по смерти о. Иоанна Кронштадтского! Тысячи… Мне самому сообщили лица, которые сподобились этого (о. Феофил, жена полковника г-жа Я… и проч. и проч.). И сам о. Иоанн свидетельствует неложно, что Бог его руками творил множество чудес (чит. Дневник его).
   Известный профессор русской истории в Московском университете М. Погодин написал даже целую книгу под заглавием «Простые речи о мудреных вещах»32. В первой части он записал свои мысли философского характера об отношении веры и знания, свои переживания, весьма значительные и интересные. а во второй собрал много фактов сверхъестественных явлений… Правда, они не всегда одинаково ценны, но много весьма важного и убедительного. В третьей части – говорит против дарвинизма… Известны книги московского протоиерея о. Григория Дьяченко, который собрал массу подобных же фактов («Из области таинственного», с дополнением)33. Тоже не все равноценно, но поучительно… И много других подобных книг и брошюр издано было. Что из себя представляет весь этот материал, вслед за Евангелием и апостольскими Деяниями? Это – продолжающееся непрерывно ОТКРОВЕНИЕ того мира, это – развитие Евангелия и Деяний: Сам Господь, как мы видели, обещал ученикам: «Истинно, истинно говорю вам: верующий в Меня, дела, которые творю Я, и он сотворит, и больше сих сотворит…» (Ин. 14:12). И для укрепления веры и оживления ее весьма важно пользоваться житейскими откровениями. Опыт подтверждает это. Не буду сейчас спорить с теми отрицателями, которые считают жития легендами. Правда, бывает, что иногда нарастают и не совсем достоверные детали в повествованиях, но основной материал – историчен. Конечно, если человек вообще, вопреки рассудку, решил заранее отвергать все сверхъестественное, чудесное, необычное, такой не примет житий изначально. Но при повторных чтениях этих источников и он задумается: что же? Неужели все это – и то, и другое, и теперь, и две тысячи лет назад, и тут, и там, и среди простецов и среди мудрецов – неужели все это лишь выдумка? Неужели легенды? И честный человек поймет всю несерьезность таких огульных отрицаний… И должен бы заняться действительно – научным, беспристрастным, глубоким обследованием этих бесчисленных явлений. А тогда он увидел бы всю несомненность рассказов о них. Но что удивительнее и непростительнее, так это – легкомысленное отношение к житийному материалу даже со стороны верующих. Я совсем недавно слышал об одном таком дерзком и поверхностно-образованном священнике, который с усмешкою умного, современного культурного человека спрашивал у моего знакомого:
   – Да неужели вы еще верите этим сказкам?!
   …Помилуй нас Бог от таких служителей! Это – клеветники, диаволы, а не священники! И как еще Бог терпит таких? Это хуже всяких пороков… Думаю, впрочем, что в России такие экземпляры были редчайшим исключением.
   Спрашивается (если не у таких хульников, то хоть у других верующих, искренних, но запутавшихся): верят ли они вообще-то в Евангелие, в Деяния? А если верят, то каких же еще нужно им чудес больших, чем там? И больные 38-летние исцелялись, и слепорожденные прозревали, и тысячами пятью хлебами насыщались, и бесы изгонялись, и мертвые воскресали, и что более удивительно: отчаянные грешники святыми становились: и Христос воскрес и вознесся, и Дух Святой от Отца явно сошел… Каких еще чудес после этого ждать? Или как им не верить?
   Легенды… Да знают ли эти маленькие, мнимые умники, что легенды не менее, а даже более важны, чем и факты? Задумывались ли эти мудрецы, что даже самое желание и создавание легенд не менее важны, чем чудеса. Откуда оно? И как держится? Корень не в том даже, что мы только хотим, чтобы этот мир был (и эта потребность очень важна, дальше увидим); но в том, что если не в данном, то в другом, не в другом, так в третьем, сотом, тысячном случаях уже бывали подобные явления раньше. И человечество хранит о них историческую память; а когда нужно, то заполняет этой верою и новые случаи. Легенды по сути своей – важнее и фактов, ибо легенды – это уже общая сумма слагаемых, общие формулы отдельных случаев, общие установленные истины.
   Но повторяю, в рассказах о житиях святых записаны исторические события, притом засвидетельствованные лучшими по совести людьми: близкими и тоже благочестивыми свидетелями жизни угодников Божиих.
   Если же кто – по ложному антифилософскому предубеждению – станет отрицать чудесные события просто и только потому, что он не признает чудес (таких у нас и было и есть немало – недоучек или возомнивших о себе мудрецов, всезнаек, как бы ни были велики их имена, как Толстой и т. п.), то этим они обнаруживают лишь свое недостаточное умственное образование, а еще более – извращенное сердце, потому им заранее хочется говорить: «нет Бога». Сейчас я пройду мимо этих недоумений.
   Дальше же вопрос о чудесах будет поставлен прямо и разрешится математически-легко.
   Такое же значение имеют творения святых отцов, про коих (философ Киреевский сказал сильное слово: «Они говорят о стране (т. е. небесной), в которой были». И еп. Феофан (Затворник) советует читать их на втором месте – после житий святых. Да, действительно, святые говорят о том, что видели. Они без колебания могли бы сказать вместе с апостолами: «Мы возвестили вам силу и пришествие Господа нашего Иисуса Христа, не хитросплетенным басням последуя, но быв очевидцами Его величия» (2 Петр. 1:16).
«О том, что было от начала, что мы слышали, что видели своими очами, что рассматривали и что осязали руки наши, о Слове жизнио том», – настойчиво повторяет ап. Иоанн, – «что мы видели… и вы имели общение с нами; а наше общение – с Отцем и Сыном Его Иисусом Христом. И сие пишем вам, чтобы радость ваша была совершенна» (1 Ин.1:1, 3, 4).
   Но особенно сильно звучат для моего ума слова ап. Павла. Побуждаемый нападками врагов защищать себя, он, после 14-летнего молчания, вынужден был, наконец, открыть о своем необычайнейшем восхищении на небо. Это настолько сильное и убедительное свидетельство, что я обращаю на него внимание всякого ищущего и даже верующего.
«Не полезно хвалиться мне, ибо я приду к видениям и откровениям Господним. Знаю человека во Христе (он о себе пишет), который назад тому четырнадцать лет (в теле ли – не знаю, вне ли тела – не знаю: Бог знает) восхищен был до третьего неба».
«И знаю о таком человеке (только не знаю – в теле или вне тела: Бог знает), что он был восхищен в рай и слышал неизреченные слова, которых человеку нельзя пересказать» (2 Кор. 12:1-4).
   Здесь все – чрезвычайно, поразительно: и само видение «третьего неба», рая; и невозможность передать на человеческом языке, ибо у земного языка нет слов для небесного, иного мира; и 14-летнее молчание, слова «знаю» и «не знаю» . Апостол совершенно откровенно сознается, что он был в каком-то особом состоянии, а не в обычном: не то в теле, не то без тела… И чего он не знает, он о том и говорит: «не знаю». Но зато он с настойчивостью повторяет, что самое событие с ним несомненно было: «знаю человека, знаю о таком человеке», что он был в раю…
   Такая уверенность может быть лишь у того, кто говорит о стране, в которой он был действительно.
   А еще более всех уверяет нас в этой действительности Сам Христос Господь. Когда Он ночью беседовал с тайным учеником Своим, членом синедриона, Никодимом, тот не мог понять даже о «духовном рождении». И Господь упрекнул его:
«Ты – учитель Израилев, и этого ли не знаешь?» А о Себе далее заявил так: «Истинно, истинно говорю тебе: Мы говорим о том, что знаем, и свидетельствуем о том, что видели, а вы свидетельства Нашего не принимаете»(Ин. 3:10, 11).
   Воистину не только Господь, но и апостолы, а потом и святые люди говорили о том, «что знают…»
   Но если им не верят – то уже не их вина, а вина непринимающих… Сердце же простое и ум не лукавый, да еще и широко просвещенный, принимают с верой, о чем говорят достоверные очевидцы.
   Таков второй путь веры – Откровение чрез Св. Писание и Св. Предание.
   По существу, и первый путь детской веры получен был тоже чрез Откровение по преданию: от родителей и учителей… Но в обоих их, а в особенности в первом периоде простой веры, важное место занимало, как мы постоянно отмечали, еще и наше сердце: оно легко и радостно воспринимало веру и доводы в пользу ее и, наоборот, отталкивалось от неверия и искушений его. Об этом мы дальше раздумаемся: откуда такой инстинкт? Впрочем, пока мы еще говорим о более или менее естественных способах откровения веры – по преданию: и от родителей, и от Божественного Откровения в Писании, и от святых людей.
   Тут мы должны уже говорить и о Церкви – хотя и не в полном объеме этого вопроса.
   Незадолго до смерти о. Иоанна Кронштадтского Бог привел мне с другом о. Неофитом (уже умершим) посетить святого пастыря. Это была беседа необычная, памятная мне, грешнику. Но я вспомню тут лишь об одном предмете.
   – Батюшка! – спросил я, – скажите, пожалуйста, откуда у вас такая пламенная вера?
   Чтобы понять мой вопрос, прошу припомнить, что мы, семинаристы, а потом и студенты, были хладными в вере; а потому и в других не могли понять горячности ее. Отрицать ее у о. Иоанна было уже никак невозможно, а я не раз был очевидцем его пламенного служения на литургии и в проповедях… Да это общеизвестный факт. И для меня его вера была как бы загадкою: чего сам не знаешь, все кажется непонятным.
   – Откуда вера? – задумчиво переспросил медленно уже болезненный старец; и некоторое время помолчал. Мы ждали.
   – Я жил в Церкви! – вдруг твердо и уверенно ответил батюшка. Я, богослов, студент, – увы! – не понял этих слов: «жил в Церкви». Что это такое? Странное неведение, – скажет читатель… Не отрицаю; а сознаюсь. Но то-то и печально, что будущие пастыри не понимали таких простых вещей, как Церковь. А о. Иоанну было очевидно. Я же действительно не понял его ответа – точно он мне сказал что-либо на чужестранном языке… Так вот и Никодим не понимал Христа Господа (Ин. 3:4, 9). И я переспросил:
   – Что это значит – жили в Церкви?
   Отец Иоанн даже несколько огорчился:
   – Ну, что значит? Ну, я служил вот Божественную Литургию и другие службы; молился вообще в храме. – Потом, еще подумавши, продолжал: – Любил читать в церкви минеи… Не Четьи-Минеи (не Жития Святых)… Хотя и те прекрасны!.. А минеи богослужебные. Любил читать каноны святым.
   Он действительно всегда на утрени выходил на левый клирос и сам читал каноны им. И как читал?! С великим дерзновением… Почти как бы требовал их заступления у Бога. Помню, первый раз мне пришлось посетить его в день преподобного Алипия (Столпника), 26 ноября34. Как о. Иоанн взывал к нему с силою!
   – Преподобие отче Алипие! Moлu-u Бога о нас!
   «Моли-и!» Точно он стоял перед ним и горячо просил ходатайства… И вся служба проходила у него с силою…
   Не помню уже других подробностей этой важной беседы о Церкви.
   – Вот что значит: жить в Церкви, – закончил он. Постепенно и для меня вскрывалась вся важность Церкви. Я теперь, вспоминая прошлое, первый и даже второй периоды моей веры, должен сознаться, что она держалась не Словом Божиим, и тем менее – житиями святых или творениями св. отцов. Можно сказать, что я последних, как и житий, даже и не читал почти: ни в духовной школе, ни в семинарии… Странно это? – Бесспорно… Но никто не интересовался этими источниками, и никто из старших даже никогда не говорил нам о важности их, не затеплил интереса. Я сам был библиотекарем в семинарии, видел эти толстые книги, помню и кожаные переплеты «Добротолюбия»35; но ни разу даже и крышки не раскрыл в них. Дух был у нас земной, естественный.
   А Писание, как я уже писал, было лишь учебником и притом – холодным. И мы тоже не питались им.
   Следовательно, вера моя, как и у других товарищей, жила не Словом Божиим, не житиями, а чем-то другим. Чем же? Я уже сказал: родительской и общей традицией, да еще – сердцем собственным. Но это далеко не все. Ведь традиции и сердце у всех бывали, но не все оставались верующими. Этому много причин. И одна из важнейших – Церковь. Кто жил в Церкви, тот хранил и веру: а кто уходил из Церкви практически, у того нередко и вера слабела.
   Тот же о. Иоанн Кронштадтский в своем дневнике «Моя жизнь во Христе» говорил так (пишу по памяти): «Я еще дивлюсь: как это наши интеллигентные люди, ушедшие от жизни Церкви, все же хранят остатки веры?»
   И наоборот, мне пришлось слышать от одной христианки уже за границей такие разумные слова: «Я уверена: если кто посещает постоянно церковь, тот не может быть неверующим».
   Здесь – великая правда. Немного вскрою ее по опыту, почти всем нам известному.
   Может быть, иной подумает, что на нас действовали проповеди? Люди так высоко ценят свое слово теперь…
   Нет! Я до самой академии не помню ни одного случая, чтобы вообще проповеди произвели на меня сильное впечатление. Да их в духовном училище и семинарии почти и не произносили. Во время причащения священнослужителей в алтаре певчие пели что-нибудь «концертное». Что же? Может быть, чтение отрывков из Апостола и Евангелия? – Тоже нет. Апостола мы почти никогда не понимали. Да! И расценивали его с точки зрения громогласия и красоты голоса. А Евангелие мы знали на память; и никогда чтение его не захватывало нашего сердца… Проходило мимо… Что же? Неужели вот те каноны, какие любил читать из миней батюшка о. Иоанн? Еще менее. Почти никогда мы не внимали им. А если слушали, то больше красивое пение ирмосов36; особенно если было трио из чудных теноров и баса.
   Тогда что же осталось от Церкви? – Самое главное: вот это простое стояние в храме; конечно, участие в произносимых молитвах (у каждого в разной степени); ну – и слушание Слова Божия… Вот эта служба, особенно же литургия, сами по себе, то есть без особенного участия ума, хранили и воспитывали нашу веру. Вот это самое простое: я был в церкви, я ходил к обедне, я отстоял службу – какими-то дивными путями держали в нас веру… Какими? – Мы никогда и не задумывались над этим… Задумывались ли вы? – А между тем именно это самое хождение крепче всего питало нас…
   Я не говорю уже о необыкновенных моментах исповеди и Святого Причащения: тогда мы, конечно, поднимались на более напряженную высоту. Но ведь эти моменты были так редки… Раза два в году… Следовательно, не на них могла держаться вера наша, полученная от отцов. А именно на тех постоянно повторяющихся праздниках; воскресеньях, двунадесятый днях, на четырех постах, на памятях святых…
   Ведь если теперь оглядываешься, то видишь, что вся жизнь была переплетена с Церковью: пришло Введение, слышишь уже ирмосы на Рождество: «Христос раждается, славите!»; пришли святки, тут уж целый венок праздников: Рождество Христово, Обрезание и Новый год. Крещение, Василий Великий, Иоанн Креститель; накануне Рождества – сочельник, не есть до звезды; накануне Крещения – не пить до святой воды… Прошли святки, святые дни, скоро масленица и пост: заунывный благовест, темные облачения, говение (и рыбы не полагалось есть: кроме Благовещения и Входа в Иерусалим), исповедь искренняя, святое Причастие… И это на полтора месяца. А там поражающие дни страстные: чтение 12 Евангелий. Плащаница, Погребение Христа… И полуночная Светлая Заутреня… Пасха! Воскресение Христово… Боже, какая радость. Целую неделю трезвон беспрерывный.
   Скоро и Юрьев день: скотину выгоняют, молебен служат; отощавших за зиму коров святой водой кропят, и они идут на луг щипать тощую еще травку. Вознесение… Троица с зеленью и цветами… Иван-купала – 24 июня… Петры и Павлы… Опять пост… Казанская… У нас в округе ярмарка годичная. А тут уже близехонько и первый Спас (1 авг.) с маком; и второй Спас – Преображение с яблоками (прежде у нас строго хранилось: грех есть до освящения)… Третий пост – Успенский. Третий Спас – нерукотворный образ (16 авг.). Усекновение главы Предтечи (29 авг.). Рождество Богородицы (8 сент.)… «Вздвиженье» – как говорили в селе – Креста Господня (14 сент.). Осенняя Казанская (22 окт.). И опять – Введение… Опять пост. И опять кружатся праздники целый год. А сколько святых особых в году! Вешний и зимний Никола. Евдокеи мученицы. Стояние Марии Египетской; Спиридон поворот (12 дек. солнцеворот), Михаил Архангел, Иван Богослов. Герасим Иорданский со львом (4 марта): грачи прилетели. Алексей Божий человек (17 марта): жаворонков пекли! Козьмо-Демьян – не раз в год, Марины-красной (17 июля)37… Опасаться пожара… Илья-пророк; уж и вовсе работать нельзя – накажет… Флора и Лавр, св. Пантелимон целители… И это целый год… А каждое воскресение – в сущности, воспоминание Пасхи…
   Ну кто же из русских не знал всего этого? Самый неграмотный мужичок жил в этом круге идей и быта. Говорилась ли проповедь в храме, понимал ли он Апостола (Евангелие-то всякий понимал): вникал ли он, что там на клиросе читает дьячок, все это не так важно еще. Но вот что он помнит: завтра воскресенье или особые праздники: в церковь нужно сходить, постоять… А если и дома останется, он все равно знает, что ныне «праздничен»… И колокол слышал. А может, хоть один кто из семьи сходит и «благодати принесет»… А в большие праздники: на Рождество, на Крещение, на Пасху да на престольный батюшка с иконами в каждый дом пойдут, молебен пропоют, святой водой окропят, крест поцеловать дадут, с праздничком поздравят. А у нас в селе еще Покров чтили (1 окт.). Свадьбы в этот день по всем селам кругом венчали… Убрались крестьяне с полевыми работами, засеяли новые озими, продали лишнее на базаре… И детей женить можно… После венчания в храме – три дня пировали… Это все… А тут еще у каждого что-либо особое: у кого ребенок родился – крестины, кумовьев искать, имя называть; у другого умер кто: общее сочувствие и участие в похоронах; заболел иной – за батюшкой ехать, сообщить нужно, а то и пособоровать потом…
   Так вот вся жизнь и вращалась весь год вокруг храмов Божиих. Недаром же они и ставились на лучшее место, и строились выше, и украшались колоколами, куполами, иконами, свечечками да лампадочками…
   Вон она, «жизнь в Церкви…» И если даже посмотреть на нее только с точки зрения хотя бы непрерывного воспитания людей в течение целого года, то как не удивиться поразительной мудрости тех, кто все это придумал и в быт провел! Это даже не человеческое изобретение, заранее рассчитанное и специально придуманное кем-то… Нет, это – мудрое установление Святого Духа, «Царя Небесного, Утешителя, Духа истины…» Исполняется Слово Христа Господа: «Создам Церковь Мою, и врата ада не одолеют ее» (Мф. 16:18). «Утешитель же, Дух Святый.., – говорил Он и перед смертью Своей ученикам, – научит вас всему и напомнит вам все, что Я говорил вам» (Ин. 14:26).
   И ап. Павел учил своего помощника Тимофея: «Пишу тебе, …чтобы, если замедлю, ты знал, как должно поступать в доме Божием, который есть Церковь Бога живого, столп и утверждение истины» (1 Тим. 3:14, 15).
   И совершенно потому верно и глубоко установилась вера в Церковь. Она есть наша Мать Духовная… Ни родители, ни школа, ни проповеди, даже не Божественные книги учили собственно нас, а вот именно Церковь Божия, Мать наша, – всем своим премудрым строем и бытом… Сюда входило незаметно и учение: всякий знал основы веры и воспитание нравственности: всякий знал, что хорошо или худо. И как еще знали! Достоевский удивляется, как глубоко в русском сознании было понятие греха и святости! Помню, и англичане, приезжавшие в Россию, в Московской Троицкой Лавре спрашивали у профессоров академии, откуда русские, большей частью безграмотные, знают православие? И получили ответ: из Церкви… Это верно! Совершенно верно говорится, что Церковь – мать, воспитательница: не только духовно-благодатно, через таинства, – но даже и душевно (психологически) – через весь свой богослужебно-просветительный строй.
   И понятно, что уходящие из Церкви постепенно теряют почти все: и веру, и дух.
   Продолжу свои записки о вере. Может быть, и повторюсь в чем-либо по забвению; не велика беда.

+ + +

   Итак, в академию я приехал с простою верою, но с рациональным умом, которому все нужно доказывать. Но постепенно – и даже довольно быстро – этот тяжелый груз рационализма, ложной веры в могущество ума стал спадать с моих духовных плеч… Я освободился от этого зловредного гнета… Я увидел относительную ценность всякого вообще знания и с очевидностью узрел полную несостоятельность ума в предметах веры. Мало-помалу прежний страх пред недоказанностью пропал у меня… Потом я даже перестал хотеть доказательств от ума – как немощных. Далее я узрел другие пути духовных знаний, не рациональные… И они мне нравились уже несравненно больше, чем прежние доказательства… А потом я даже невзлюбил доказательства, а полюбил тайны, коих прежде боялся малодушно и совершенно ложно даже с рациональной точки зрения… И таким образом, я воротился – какое круговращение! – к той же простой вере, какою всегда жил, с какою приехал и в академию. Но только теперь эта простота была ограждена не одним сердцем и традицией, а уже и тем самым умом, который прежде казался врагом простоты. Знания помогли вере; ум – сердцу.
   Так наступил и прошел второй этап моей веры, так называемый сознательный, т. е. когда вера прошла чрез горнило рассудка, знания, критической гносеологии (учения о способах познания). У нас тогда говорили о таком периоде веры, что мы веруем уже по убеждению, т. е. будто бы на основе разума. В сущности, такое определение совершенно неверное: ибо вера (как увидим) по-прежнему осталась вне и выше рассудка, но поскольку разумное обследование способностей самого ума показало несостоятельность его в областях веры, а тем самым – устранило его с дороги веры, освободило ее от мнимых уз ума, постольку можно сказать, что к вере прибавился важный придаток: устранение умом ума… По выражению одного из ученых и глубоких архиереев, наука устранила саму себя; ум как бы съел самого себя. Вера освободилась… А уж потом тот же самый ум начал и помогать немного вере: но не доказывая ее, а подводя некоторые вспомогательные подпорки. Поставленный в законные рамки, ум уже сделался добросовестным и скромным помощником веры, как низший орган для высшего (духа). Прежде он считался господином, теперь стал слугою. И известное выражение схоластического западного богословия, что «философия есть служанка (ancilla) богословия» отчасти верно: но только далеко не в объеме схоластической расценки ума. Схоластика верила и думала, что умом можно все объяснить, старалась это делать; я же усмотрел совершенную ложь такой высокой оценки ума; но все же увидел частичную пользу философии – именно в подготовке души к вере, в устранении рациональных препятствий к ней, а потом и в некоторой последующей помощи. Разница – большая.
   Как все это произошло в душе моей – об этом буду писать в следующей части записок. Первая кончилась.
   И если первый период можно назвать детской верой, то наступивший – второй – назову условно разумной верой. А потом будет еще третий этап ее. Но всему время…


*    даны примечания автора, цифрами – составителя. – Редакция «Азбуки Веры»

1   После окончания академии (1907–1908 гг.) иеромонах Вениамин стал профессорским стипендиатом на кафедре Библейской истории, а затем занимал должность инспектора в Санкт-Петербургской Духовной Семинарии. В Парижском Православном Богословском институте епископ Вениамин преподавал в 1925–1927 и 1929– 1931 гг. Отец владыки Вениамина – Афанасий Иванович Федченков – происходил из крепостных крестьян Смоленской губернии; он был дворовым человеком Баратынских – потомков знаменитого русского поэта Е. А. Баратынского. В возрасте 13–14 лет его отправили конторщиком в тамбовское имение.

2   Кожевников Владимир Александрович (1852–1917) – автор книг и статей по истории религии, богословию, проблемам нравственности, писатель и общественный деятель. Считаем возможным привести небольшой перечень его работ, посвященных теме веры и неверия: «Философия чувства и веры в ее отношениях к литературе и рационализму XVIII века и к критической философии». – М., 1897; «О добросовестности в вере и неверии (К учащейся молодежи)». – М., 1908; «Исповедь атеиста (По поводу книги Ле-Дантека «Атеизм»)». – М., 1911; «Современное научное неверие. Его рост, влияние и перемена отношений к нему». – М., 1912.

3   В России существовал обычай (светского происхождения) сопровождать движение крестного хода в пасхальную ночь фейерверком, иллюминацией, а также орудийным или ружейным салютом. Сразу же после завершения крестного хода, когда начиналась Светлая Заутреня, стрельба и фейерверк прекращались.

4   «Христианския кончины живота нашего…» – слова из просительной ектений.

5   В 1924–1925 гг. епископ Вениамин (Федченков) был законоучителем в двух кадетских корпусах – Русском и Донском им. генерала Каледина.

6   Сергиевское подворье в Париже было основано в середине двадцатых годов трудами управляющего русскими приходами в Западной Европе митрополита Евлогия (Георгиевского), кн. Г. Н. Трубецкого, М. М. Осоргина и других русских изгнанников. При подворье был создан Богословский институт, в котором преподавали о. Сергий Булгаков, Г. В. Флоровский, Б. П. Вышеславцев, А. В. Карташев и В. Н. Ильин. Епископ Вениамин был профессором, а также занимал должность инспектора института. По отзывам современников, владыке Вениамину Богословский институт во многом был обязан царившей в его стенах особой духовной атмосферой, почти монастырским укладом жизни.

7   Граф А-н – вероятно, граф Апраксин – член так называемого Крымского Синода, Временного Высшего Церковного Управления (ВВЦУ) епархий юго-востока России, членом которого состоял и владыка Вениамин.

8   Библейская книга Псалтирь, включающая 150 псалмов, для употребления ее при богослужении разделена на 20 отделений, называемых кафизмами. На воскресной утрене, входящей в состав всенощного бдения, читаются вторая и третья кафизмы. В состав второй кафизмы входит 13-й псалом, начинающийся словами: «Сказал безумец в сердце своем: Несть Бога…»:

9   Речь идет о книге русского публициста, социолога и естествоиспытателя Н. Я. Данилевского «Дарвинизм. Критическое исследование Н. Я. Данилевского» (Т. 1–2. СПб., 1885–1889).

10   Казанский монастырь в Тамбове, основанный в 1667 году, с 1761 года существовал как архиерейский дом – резиденция архиерея.

11   О священнике о. Василии Светлове владыка Вениамин рассказывает подробно в книге «Божьи люди», упоминает его и в других своих произведениях.

12   Святитель Феофан, Затворник Вышенский (†1894) – в миру Георгий Говоров – выпускник Киевской Духовной Академии, был в Святой земле, на Афоне, в Константинополе. В 1859 году хиротонисан во епископа Тамбовского и Шацкого, с 1863 по 1866 год занимал Владимирскую кафедру. В 1867 году удалился на покой и жил в затворе в Вышенской пустыни, проводя время в молитве и составлении Трудов религиозно-нравственного содержания. Основные труды его: «Письма о христианской жизни», «Толкование апостольских посланий», «Начертание христианского вероучения». Св. Феофан Затворник причислен к лику святых Русской Православной Церкви на Поместном Соборе 1988 года. Обитель, где подвизался святитель Феофан, именовалась официально Успенской Вышенской пустынью и находилась в Шацком уезде Тамбовской губернии. То, что митрополит Вениамин именует ее Казанской, объясняется, вероятно, тем, что в обители существовал Казанский собор, в котором находилась чудотворная Казанская Вышенская икона Божией Матери, давшая, по-видимому, второе название монастырю.

13   Александр, епископ Тамбовский и Шацкий, в миру Александр Васильевич Богданов (1830–1898), занимал Тамбовскую кафедру с 1892 по 1898 год.

14   Димитрий, архиепископ Херсонский и Одесский, в миру Михаил Георгиевич Ковальницкий (1839–1913), в 1902–1903 гг. в сане епископа проходил свое служение на Тамбовской кафедре.

15   День святых равноапостольных Кирилла и Мефодия по новому стилю отмечается 24 мая.

16   Иподиаконы – младшие клирики, церковнослужители, прислуживающие архиерею во время богослужения.

17   Вот загремели позвонки серебряные… – серебряные позвонки на облачении архиерея призваны напоминать ему о необходимости постоянного проповедования Слова Божия своей пастве.

18   Митрополит Антоний, в миру Алексей Павлович Храповицкий (1863–1936), – выдающийся иерарх Русской Церкви рубежа столетий, яркий проповедник. Владыка Антоний (сначала в сане епископа, а затем – архиепископа) управлял Волынской епархией с 1902 года и почти до начала мировой войны. На поместном соборе 1917–1918 гг. был одним из кандидатов на патриарший престол, во время гражданской войны участвовал в Белом движении. С 1920 года – беженец. Один из главных инициаторов так называемою «карловацкого раскола».

**   Впрочем, при мне уже было 2 бунта в семинарии, но они не имели решительно никакого отношения к вере; однако показали душевное разложение.

19   Успенский пост начинается с 14 августа и продолжается до дня Успения Пресвятой Богородицы – 28 августа (н. ст.).

20   Духовная Академия в Санкт-Петербурге находится в непосредственной близости от Александро-Невской лавры.

21   Фома Аквинский (1225 или 1226–1274) – богослов и философ Католической Церкви, монах-доминиканец. Западной Церковью канонизирован.

22   Св. праведный Иоанн Кронштадтский († 1908) – великий молитвенник земли Русской, обладавший даром чудотворения и прозорливости, проповедник и духовный писатель. Причислен к лику святых Русской Православной Церкви в 1989 году. Со св. Иоанном Кронштадтским владыка Вениамин (тогда молодой иеромонах) встречался и сослужил ему во время Божественной литургии. Память великого праведника владыка чтил всю свою жизнь и часто обращался к его наследию.

23   Тихомиров Лев Александрович (1850–1923) – публицист, редактор газеты Московские ведомости сотрудничал в Новом мире и Русском обозрении. В молодости – революционер-террорист, член партии Земля и воля. Жил в эмиграции с 1883 по 1889 год. Пересмотрел свои убеждения в результате внутреннего переворота и вернулся в Россию.

24   Возможно, речь идет о митрополите Кирилле (Смирнове) (1863–1941 или 1944). С ним владыка Вениамин довольно тесно общался во время работы Поместного Собора 1917–1918 гг. В жизни митрополита Кирилла были и законоучительство в Елизавет-польской гимназии (1881), и труды в духовной миссии в Урмии (1902–1906). С 1910 года владыка Кирилл занимал Тамбовскую кафедру, в 1914 году участвовал в торжествах прославления св. Питирима Тамбовского († 1698), на которых присутствовал и архимандрит Вениамин (Федченков), тогда ректор Духовной Семинарии.

***    «Всякий,:

****   Ибо «в злохудожну душу не внидет премудрость»_

25   Переход евреев через Чермное (Красное) море описан в библейской книге Исход, а пребывание пророка Ионы во чреве кита – в книге пророка Ионы.

*****   Я читал несколько случаев о действительном проглатывании. И даже недавно: в Красном море моряк был проглочен китом и остался еще живым, когда животное поймали. Это я сам читал в газетах.

26   Гладков Борис Ильич – общественный деятель, писатель, поборник народной трезвости, автор ряда работ апологетического характера («Библия в общедоступных рассказах». – Спб., 1915; «Благовествование четырех евангелистов, сведенное в одно повествование». – Спб., 1908; «Да, Христос действительно воскрес!» – Спб., 1906; «Общедоступное толкование Евангелия». – Спб., 1906; «Помогите вернуться к Богу». – Спб., 1910; «Первопричина нашего атеизма». – Спб., 1911).

27   Речь идет о Семене Людвиговиче Франке (1877–1950), религиозном философе и психологе, прошедшем в своей жизни сложный путь от атеизма к вере, от марксизма к служению Православию.

28   Преподобный Серафим Саровский († 1833) – святой старец, обладавший дарами исцеления, предвиденья. Учил о стяжании Духа Святого как высшей цели жизни христианина.

29   Епископ Феофан, в миру Василий Дмитриевич Быстров (1872–1940), был ректором Санкт-Петербургской Духовной Академии. Оказал огромное влияние на будущего владыку Вениамина, будучи его духовником.

30   Святитель Иннокентий, митрополит Московский, апостол Америки и Сибири († 1879). Канонизирован Русской Православной Церковью в 1977 году.

31   Старец Иоанно-Предтеченского скита на Валааме о. Никита и старец Гефсиманского скита Троице-Сергиевой лавры о. Исидор предсказали владыке Вениамину его дальнейший жизненный путь (монашество и архиерейство), когда он, будучи студентом Духовной Академии, посетил этих праведников. (См. подробнее о них в книгах владыки Вениамина «Божьи люди» и «Записки архиерея». Рассказ об этом приведен митрополитом Вениамином в VI части настоящей книги («Чудеса Божий»), а также в его «Записках архиерея».

32   Книга историка Михаила Петровича Погодина (1800–1875) «Простая речь о мудреных вещах». – М., 1873.

33   Книга протоиерея, магистра богословия Григория Михайловича Дьяченко «Из области таинственного. Простая речь о бытии и свойствах души человеческой как богоподобной духовной сущности. С приложением рассказов и размышлений, приводящих к признанию духовного мира вообще». В 3 ч. М., 1900. И добавление к книге – «Из области таинственного. Духовный мир. Рассказы и размышления, приводящие к признанию бытия духовного мира» (М., 1900).

34   День преподобного Алипия Столпника († 640) отмечается по новому стилю 9 декабря.

35   «Добротолюбие» представляет собой сборник творений святых отцов, преимущественно аскетического содержания: св. Иоанна Лествичника, преп. Нила Синайского, преп. Аввы Дорофея, свв. Варсонуфия и Иоанна, преп. Исихия, пресвитера Иерусалимского, св. Иоанна Кассиана и других подвижников.

36   Ирмос (связка) – песнопение, входящее в состав канона – произведения, исполняемого на утрене и во время некоторых других богослужений. Канон состоит из девяти частей – песен. Ирмос же связывает песни между собой.

37   Даты праздников указаны по старому стилю.

 

This entry was posted in О насущном. Bookmark the permalink.

Добавить комментарий

Ваш e-mail не будет опубликован. Обязательные поля помечены *

Этот сайт использует Akismet для борьбы со спамом. Узнайте как обрабатываются ваши данные комментариев.